Адам подобрал фотоаппарат, валявшийся на склоне, — тот при ударе не треснул, но стал хлипким, расшатанным, возможно, еще работал.
— Портишь чужие вещи, — сказал он, внося фотоаппарат в комнату.
Поисками ключей занялись все четверо. Грабор ходил по дому, причмокивая. Он поглаживал рукой по подметенным столам, беззлобно приговаривал: «Идиотка, гомосексуалистка, все известно».
Эва поднялась наверх укладывать мальчика. Лиза сидела на стуле, обхватив голову руками.
— Мы звонить будем или нет? — высунулся Адам с веранды. — Какая там разница во времени?
Грабор поднялся:
— Лизонька, они никуда не могли исчезнуть. Мусор сегодня не выкидывали. Проверь мешки.
Толстая исчезла из поля зрения. Мужчины просидели на веранде два часа, дозвониться до Иерусалима не смогли.
— Грабор, ты не знаешь своего домашнего телефона. Как так можно жить?
— А чё мне его знать, когда меня нет дома? Пусть мне звонят.
Он поднялся на второй этаж, заглянул в комнату к мальчику. Прикрыл дверь, стараясь не скрипеть. Потом разделся и лег в постель рядом с Лизой.
— Простоволосая, — сказал он, разглядывая ее спутанные на затылке прядки. — Здравствуй, жопа, новый год. Мы с Адамом так и не дозвонились.
— Где наши деньги? Дурак… Выполняй свои обязанности…
Она раскудахтала ягодицы руками и как всегда была готова к полету.
Их разбудил Оласкорунский, вид у него был виноватый, сонный. На улице стемнело.
— Привет, миляга, — сказал Грабор. — Поспал?
— Она настаивает.
Толстая тоже проснулась, оценила ситуацию и процедила сквозь зубы.
— Додик, ты видел эти сраные ключи?
— Я хорошо знаю Грабора.
Тот поднялся с кровати, подобрал с пола трусы и, надевая их, сказал:
— Пусть исполнится то, что задумано. Пусть они поверят: и посмеются над своими страстями. Пусть они пожалеют сами себя. Пусть станут детьми, если серьезное для них еще существует. Разве Богу было грустно, когда его сына распяли? Если он Господь Бог, он бы улыбнулся. Он подарил себя людям. Он такого не делал. Боги не могут себе позволить ерунды.
— Вчера было можно. Теперь нельзя. Новый год, всё по-другому.
Грабор оделся, спустился вниз и прошел в гараж на улице. Монблан радостно встрепенулся. На веревках оставались лишь недосохшие джинсы, свитер и несколько пар носков. В свете одинокой лампочки без плафона ему напоследок чудилось родное. Доски, прислоненные к стене, старый комод, чужие велосипеды, ненужная машина для сушки белья. Сырой, нежилой уют. В гараже ему нравилось больше, чем в доме. Он вернулся в залу и только сейчас увидел Эву, свернувшуюся калачиком на маленьком диване, укрытую ершистой беленькой шубкой. Его одежда была аккуратно сложена на обеденном столе, поверх нее Стасик положил книжку с картинками бабочек, которую Грабор прислал ему на Рождество два года назад.
Ребенок сидел за компьютером, Грабор вернул книжку на полку.
— Играешь?
Он развернул Станислава к себе в вертящемся кресле и, улыбаясь, щелкнул его по носу.
— У вас игривый мальчик! Все время играет.
Поцеловал Эву в ухо:
— Не притворяйся, пьяница. Все-все-все. Отличная ночь. Здравствуй, жопа, новый год.
