В офисе сидел среднего возраста мужчина нейтральной внешности без предрассудков, его тень страдала и корежилась на стене. Лампы, эстампы, хороший отель: Грабор протянул ему номер своей брони.
— Мы устали, как собаки, — сказал он и сделал движение, прикрывающее кровоподтек левого глаза и свистящую щербину во рту. — Мы искали вас… Мы много работали.
Мужик застенчиво улыбнулся, Толстая вкатила чемодан, села на него и начала красить губы. Она сморкалась, почти плакала. Она ненавидела Грабора за постоянную, настойчивую ложь. Она вдруг захотела жить иначе. Грабор заметил это и начал деликатно.
— Мне сделали бронь ребята из Сан-Франциско, — он показал рукой на свой глаз. — Вот и дружи с русскими. Я не понимаю, я до сих пор не могу понять… Россия, такая умная страна, да?
— Умная, большая. Но у вас нет никакой экономики.
— Нет. Конечно, нет. Ни в коем случае.
Мужик повертел в руках багажную картонку, посмотрел на молодоженов, посмотрел на часы, потом в потолок. Там вертелся медленный пропеллер. Лиза заплакала.
— Есть выпить? — спросила она голосом секретарши. — Дорожная полиция. Сами понимаете. Я сейчас умру. Я сейчас умру от смеха!
— У нас нет мест, — сказал человек голосом с колебаниями в сторону нет. Его тень превратилась в египетскую и четкую, прическа показала проплешины, а глаза американскую детскость. — Что за акцент?
— Вам не нравится моя речь? — встрепенулся Грабор. — Позвоните менеджеру. У меня молодая жена. У меня травма. Прошлогодние люди.
— Я и есть менеджер, — сказал он не колеблясь. — Я вам очень рад. Удивительная история. — Он прошел к полкам и взял большую желтую телефонную книгу. — За кого русские были во Второй Мировой войне? За нас?
— За Израиль, — встряла Лизонька. — Русские были за Израиль, только за Израиль. Русские всегда за Израиль и Америку. Мне нужно в душ! У нас первая брачная ночь! — Она погрозила пальцем эстампу со своего чемодана. — Вы знаете, что это такое? Я хочу! Я ждала всю жизнь.
Мужчина потрогал себя за щеку рукою без колец, обозначилась тонкая незагорелая белизна его кожи. Оставалась татуировка на запястье: что-то длинное, зеленое, оно выползало из-под рукава.
— Про евреев я ничего не знаю, — сказал менеджер. — Я цыган. Мне любопытно. Из Европы. — Он достал из ящика коробку спичек размером со скворечник. — У меня есть комната. Моя специальная комната. Я думаю узнать по остальным гостиницам: здесь три «Best Western-a», они могут оштрафовать ваши кредиты. Всем позвоню. Если
— Нам нужно с выходом на океан, — встрял Грабор. — Она беременна, что ты медлишь? Где твое сердце? Миро илэса ромэнса.
— Мозга как у канарейки, — ответил парень. — У меня сегодня жена умерла. — Потом посмотрел в упор на Грабора. — Григорианский календарь. Интересно. Мой отец из Македонии. Григорианский?
До обеда Лиза похабно позировала на веранде, хотела швырнуть пустую бутылку шампанского в океан, остановилась. Она нарядилась в свои мелколинзовые очки, сообщила:
— Мир — это амеба. И она так раскручивается, раскручивается. Лента Мебиуса… Ты думаешь, это шутка про Левант? Море разверзлось. Прямо в точку. Тектонический разлом. Байкал — грядущее море. Балканы — смещение скал. Всё поэтому. Надо знать детали. Я вижу, как все сжимается и раздвигается, как все летит в многомерном пространстве. У меня из глаз разлетаются какие-то маленькие красные штучки. Теперь пошли великаны. Грабор, ты кто по национальности?
— Mare Libycum, Mare Siculum, Mare Aegyptium.
Она запела свою французскую песенку. Сделали любовь. Потом вспоминали родственников, но глубокого родства найти не смогли. Поехали на рыбный рынок в соседнюю деревню. Оказалось, что это маленькая столовая, с очередью, состоящей из людей, лишенных очарования. Покупателей выкрикивали две девочки с выразительной в некоторых местах внешностью. Приходили заскорузлые семьи в шортах, ждали банкета: спирали лука, рыба, обсыпанная хлебной пудрой, газировка в пластмассовых стаканах. Каждый занимал свой столик в порядке регистрации. Они с горем пополам допросились устриц и куска сырого тунца.
