В бок утыкается что-то теплое, она поворачивается и притягивает Джека к себе. Он смотрит на нее своими красивыми карими глазками из-под длинных светлых опущенных ресниц и обвивает маленькими ручками ее шею. Он будто все понимает.
Она улыбается.
– Спасибо. Правда, спасибо.
Она смотрит в его глаза какое-то время, такие спокойные, умные, даже
– Когда же ты, наконец, заговоришь, чтобы я смогла поговорить с тобой о том, о чем не могу поговорить с остальными?
Пробуждение утром больше похоже на попытку вынырнуть из трясины. Чем больше она старается выбраться из вязкого сна, тем сильнее ее засасывает в его мрачную глубину. Пару минут Хэвен тратит на то, чтобы позволить глазам привыкнуть к солнечному свету. Такой раздавленной она давно себя не чувствовала. Ощущение похоже на то, что она испытала, когда приходила в себя после наркоза, почти полгода назад. Вот только тогда у нее была официальная причина пропустить школу.
Она все же заставляет себя пойти в душ, но как только поднимается с кровати, комната вокруг нее начинает вращаться, перед глазами плывут темные круги, и Хэвен безвольно оседает на пол. Сердце гулко стучит в груди, кончики холодных пальцев дрожат. А когда она оказывается в ванной и бросает взгляд на свое отражение в зеркале, то невольно охает. Ее глаза, огромные и потухшие, нависают над бледными щеками, под полупрозрачной кожей набухают синие венки. На мгновение она всерьез задумывается о том, чтобы сказать маме, что заболевает, тем более что это ненамного отличается от правды, но почему-то от мысли о целом дне, проведенном дома, ее начинает мутить.
На уроке искусства живописи либо стоит оглушительный шум, либо она начинает медленно сходить с ума. Голоса одноклассников тупыми ударами отдаются в висках. Хэвен морщится, на пару секунд закрывает глаза, пытаясь если не притупить боль, то хотя бы к ней привыкнуть, и собирает последние остатки сил вместе. Это задание она не провалит.
Она сверлит взглядом безжалостно чистый пергамент. Заданием было нарисовать главный страх своего детства, и поначалу ей оно показалось знаковым. Вот только сейчас она не может вспомнить абсолютно ничего. В ее голове царит сумрак.
Она переводит взгляд на пергамент Иви, на котором красуется полосатый свитер Фредди Крюггера, и не сдерживает усталого снисходительного смешка:
– «Кошмар на улице Вязов»? Серьезно?
– Самый страшный фильм моего детства. А что? Это лучше, чем у тебя. – Иви косится на ее нетронутый лист. – А ты чего боялась? Пустоты?
Хэвен мотает головой, пытаясь стряхнуть сковавшее ее напряжение, и невольно встречается глазами с сидящей справа от нее Камиллой.
В горле у Хэвен застревает ком, когда Камилла смотрит на нее. Ее глаза выглядят бесконечно уставшими, будто она не спала несколько ночей подряд. Хэвен замечает черные следы от туши под нижним веком девушки и думает, что для Камиллы такая небрежность в макияже недопустима. Но вот рука Тайлера опускается на колено Камиллы, и та прерывает их неожиданный зрительный контакт. Выражение ее лица меняется, когда она смотрит на него, взгляд пронзительных синих глаз становится мягче, и в них загорается слабый огонек радости и удовлетворения, но она все равно выглядит подавлено. Что-то сегодня с ней
– Класс, внимание! – тишину разрывает задорный возглас мистера Дженкинса, и Хэвен невольно вздрагивает. Напряжение обхватывает ее грудь стальными тисками и не отпускает. – Десять минут до конца работы.
Она переводит взгляд на свой пустой пергаментный лист. От него так и веет отчаянием.
Может, у нее просто было хорошее детство, в котором не было кошмаров, а страшные фильмы родители смотреть ей никогда не разрешали? По крайней мере, ничего такого она не помнит. Перед ее глазами вдруг встает черная туча, и она моргает, пытаясь прогнать странное воспоминание.
То была всего лишь туча. Все остальное – ее глупое детское воображение.
В класс заходит миссис Ридли, о чем-то сообщает мистеру Дженкинсу и он, обратившись ко всем с просьбой доделать работу до окончания урока, выходит с ней в коридор.
