«Маги на стадионе» — первый у нас в стране СЃР±орник зарубежной фантастики на спортивные темы. Писатели шести стран (Англии, США, Р
Между собой они называли ее просто — Трасса. Извилистая двадцатикилометровая лента блестящего льда лежала на горных склонах петлями, как след гигантской змеи, и перепад высот на протяжении этих двадцати километров составлял ни много ни мало 2245 метров. Ширина Трассы на прямых участках равнялась девяти метрам, а виражи на поворотах достигали двенадцатиметровой высоты. Специальная Трасса для скоростных саней…
Стиснутый в узкой своей кабине гонщик вслушивался в завывание ветра. Ветер стонал в мерзлых гребнях нависшей над санями белой вершины, задувал поперек крутого стартового откоса, поднимая со склонов снежные струи и линуя ими жесткое голубое небо, и гонщик чувствовал, как что-то в нем отзывается на вой ветра ледяным безответным криком.
Гонщика душил страх. И хуже того — он сознавал это.
Впереди, сразу за обтекаемым носом саней, гора обрывалась вниз — отсюда казалось, что отвесно, — и там, далеко внизу, виднелась долина. Далеко-далеко…
…слишком далеко, старина, на сей раз тебе до нее не добраться…
Лампочка на приборном щитке вспыхнула кроваво-красным огнем и отчетливо мигнула два раза кряду. В ту же секунду две красные p.i кеты взвились над долиной и взорвались двумя одинаковыми багровыми метеорами.
Осталось две минуты.
По обе стороны стартового откоса в тело горы впивались изящные кронштейны, и на них висели платформы, расцвеченные флагами и заполненные людьми. С платформ на гонщика смотрели сотни незрячих черных очков; вот всегда они так — всегда пялятся неотрывно на старт, словно пытаясь залезть под шлемы и выведать, почему эти безумцы собрались здесь, почему жаждут смерти. Он глянул еще раз па долину далеко внизу — сегодня он и сам не понимал, зачем он здесь…
«…Ну, еще один, ну, самый последний раз! — не так ли ты говорил себе? — Последняя гонка — и все, и прости-прощай, сани, и слава всевышнему, что разрешил выжить!» Не такое ли ты давал себе обещание?
Так какого же черта ты снова здесь? Та, «самая последняя», гонка состоялась месяц назад. Зачем же ты сегодня снова вышел на старт?..
Ответа нет.
Все, что гонщик слышал в себе, были зябкие вопросы да глухие отзвуки ветра. Он стиснул рулевое колесо, стиснул так, что руки свело судорогой: «Надо думать про сани и только про сани…»
Эти у него были одиннадцатыми по счету. Как и все прежние, их окрасили в ярко-красный цвет — не ради какого-то особого шика, а чтобы после очередной катастрофы легче было найти их где-нибудь в стороне от Трассы, в глубоком снегу. Он хотел, чтобы их непременно нашли, и нашли быстро. Ко многим его товарищам помощь если и приходила, то слишком поздно.
…а Боба Ландера так и вообще не могли отыскать до лета…
Он прервал себя: «Про сани, только про сани!»
Без седока они весили около восьмидесяти пяти килограммов и походили на сверхобтекаемые гоночные автомашины с прозрачными «фонарями» кабин и полозьями вместо колес. Устрашающие торпеды, узкие, чуть шире плеч седоков, и низкие — между днищем и льдом оставался просвет не больше пяти сантиметров. Гонщик в кабине, собственно, не сидел, а почти лежал, полукольцо руля над коленями, подошвы на поставленных вкось педалях — эти-то педали и превратили сани во внушающие трепет скоростные устройства. Педали поворачивали полозья — четыре пустотелые «лыжи» хромистой стали — вдоль продольной оси, и тогда они врезались в лед, как лезвия коньков. И благодаря поворотным полозьям бывший бобслей стал тем, чем он стал: гонкой особого рода, с особым братством гонщиков, выделившихся в особый клан на зависть и удивление остальному люду. «Наши» — величали они друг друга.
…кто-то из наших, смеясь, сказал однажды: «Несомненно, мы самые прыткие самоубийцы в мире…»
Он опять призвал мысли к порядку и принялся проверять тормоза.
Достаточно потянуть рулевое колесо на себя, и по бокам саней разворачивались закрылки — половинки хвостовой части корпуса. Со стороны они выглядели, быть может, и нелепо, но действовали весьма эффективно: общая их площадь превышала квадратный метр, а применялись они на скоростях сто тридцать и более километров в час. Кнопка под правой рукой гонщика управляла другой тормозной системой: нажать ее — и из носовой части саней вырвется крупный ракетный заряд. Всего зарядов насчитывалось семь, и их нередко не хватало. А когда отказывали все системы, включая волю гонщика, — на такой случай оставалась рукоять у левого колена. Ее окрестили «ручкой с того света»: дерни посильнее за ручку — и дальше все будет зависеть от сотни случайностей, не подвластных никакому расчету, но если повезет, зависнешь на парашюте в восьмидесяти метрах над Трассой. Или… или прикосновение к рычагу катапульты станет последним сознательным поступком всей твоей жизни.
