Не было Эрхарту дела и до шума, звенящего в ушах объединенным криком духом — лишь то его заботило, присоединится ли к их звону голос Хлои. Но отдельных голосов он не различал, а шум был фоновый; не внешний, а глубинный; давно привычный, по которому ничего нельзя определить — ни местоположения, ни личностей.
Возможно, таковым и был истинный глас покоящегося мира. Но опровергнуть или подтвердить догадку мир не мог, как и рассказать о судьбе Хлои. Дождется ли его она? Додумается ли бог сделать ее приманкой и отсрочить казнь?
Уж лучше пусть додумается, чтобы Хлоя Иммануила дождалась.
Его злило то, что он не ощущал ее присутствия, как и прочих духов, но какое-то шестое чувство убеждало его в том, что она жива. Или же не чувство, а невидимая связь?
Иммануил не маскировался и не таился, а шел напролом дорогой, по которой прежде не ступал. О постах и патрулях он помнил, но не вспоминал, зато стражники, вышедшие на шум из леса, вспомнили его. Они схватились за кинжалы, собирались товарищей сюда позвать — но не успели. Их сознание угасло от пары выверенных ударов — спасибо за уроки Адрагану. Но путь Иммануил не возобновил сразу. Форма стражи, сливающаяся со снегом, завладела его вниманием.
Он так привык к ее виду, что и не задумывался над ее практическим смыслом. Его всегда окружали слуги в подобной форме, и значения он этому особого не придавал, хотя знал, сколько смысла вкладывают в этот цвет и стража, и проводники, и бог. Для кого-то — маскировка, кому-то — свет надежды для души, блуждающей в потемках, а кому-то — символ чистоты закона.
И ни во что из этого Иммануил не верил, но и ему могла эта форма пригодиться. Стражников, лежащих у его ног, было как раз двое. И, указав на них Йохану, Эрхарт бросил:
— Переодевайся.
И принялся снимать с себя одежду. Йохан удивленно замер, но последовал его примеру.
Иммануил не знал, нанесет ли стражникам вред холод, местными они духами были или живыми людьми, как Хлоя. Но их участь не беспокоила его так, как ее. Очередной грех, совершенный во имя искупления греха другого, — и нет конца этой цепочке. Воюешь против методов отца его же методами. И чем же отличаешься ты от него? Милосердием или благородством, которые пыжится нести и он?
«Тем, что избавляешь мир от его гнета», — вновь и вновь Иммануил себе напоминал.
Его веру в цель и убежденность в правоте неустанно шатала Хлоя; сначала тем, что впустила его в мир тепла и жизни, после — тем, что провела его на его же небо; и каждый раз он сам желал того. Но отчего-то в своих сомнениях винил ее. И себя — за то, что себе все это позволял. Чертова противоречивая душонка человека, дарованная отцом.
Хочешь винить в своих проблемах Хлою — вини, Иммануил, и себя с ней вместе. Но не позволяй другим вас с ней судить.
Привыкнув к земной ночи, Иммануил перестал воспринимать вечность. Забыл, каков из себя свет, не берущий передышки, и как тяжело определять на небе время. Как время умеет замирать и тянуться бесконечно.
Он, уроженец этой белой вечности, отражавшейся от снега, угнетен был ею, лишь однажды вкусив ночь. А каково терпеть день тем, кто с ночью жил с рождения? Как обуздать время без часов?
Но в темнице вечный день мало кого тревожил. А вот отсутствие опоры — еще как могло.
Было удовольствие какое-то в том, чтобы осквернить белизну снега черным пятном одежды, которую Иммануил выбирал в противовес богу. И было отвращение какое-то в том, что форма божьих слуг соприкасалась с телом.
Дыхание Иммануила участилось. Одежда его душила, мир двоился и шатался, а паника, лишенная причины, пережимала горло; дыхание не было важнейшим условием для его жизни, но задыхаться было почему-то страшно. Форма божьего слуги его уничтожала. Уничтожала его суть владыки и едва ли не клонила к ногам бога, до которого предстояло еще добраться.
Стал ли Иммануил оттого слугой, что им облачился? А стал ли человеком оттого, что в него перевоплотился? Ответ везде один и тот же, но дать его лишь ты себе способен.
Иммануил закрыл глаза, дыхание медленно вернулось в норму, и мир в ожидании ответа замер. Душу заковал новый слой мороза — ту часть ее, что досталась от человека-отца; которой Иммануил позволял захватывать власть над собой, порабощая суть мертвеца.
Но если хочешь избавиться от бога, слугой его быть не можешь, даже если строишь из себя него. И человеком — тоже. Позволишь его сути захватить твой разум — и что тогда? Начнешь оправдывать отца, когда поймешь его, как своего собрата? Корить себя за Хлою, за которую коришь себя и так?
Иммануил открыл глаза, и спящий мир над ним смягчился. Я принимаю твой ответ, мое дитя. А теперь иди к нашей общей цели, ради которой изо льда я сотворил тебя.
Иммануил, скинув с себя обличье человека вслед за земной одеждой, устремился вдаль. Резкая смена его настроя вселила в Йохана страх, словно мир, который и без того все больше замерзал, достиг самой мертвой точки. И мертвеца-Йохана этот холод насквозь пронзал.
А Иммануил этот холод источал, не намеренный колебаться впредь.
