А вскоре и час посетить Ад пробил.
— Прежде ты не сталкивался с тем, что тебе предстоит увидеть, но не позволяй жалости застлать твой взор, — напутствовал отец его. — Грешники обрекли себя на муки сами. Они страдают так же, как кто-то — из-за них.
И Иммануил умолчал о том, что уже сталкивался с муками безгрешных, и что от Ада это было далеко. При отце он умалчивал о многом, но не сдержится тогда, когда из Ада вернется.
В земли грешников Иммануила доставил поезд. Ему с сопровождающими предоставили весь вагон, но, трясясь в нем, он так и видел обреченных духов, ютившихся на свободных сейчас койках, и от этого зрелища, навеянного вездесущим миром, криком заходилась душа.
Мир никогда не оставлял хозяина в покое. Он напоминал ему о его сути, ведал о злодеяниях отца и указывал путь к правде.
Страдания, испытываемые пленниками во дворце, было не сравнить с жестокими пытками Ада. Плети, кандалы и цепи, кипяток, подземелья и рвы зловонья, пытки, поражающие воображение; самых отчаянных грешников обливали водой, превращавшейся на холоде в лед. По какой-то причине Ад отличался невероятным морозом, но Иммануил особо не чувствовал этот холод — холоднее дворцовых стен для него не было ничего.
Кому-то из грешников везло перерождаться почти сразу, — это не зависело от желаний «бога», — а кто-то десятилетиями ждал череда, погрязая в нескончаемых муках. А кто-то их не переживал и погибал, лишаясь возможности переродиться; счет загубленным душам никто не вел.
Перечень грехов, достойных Ада, ужасал. Кроме тех, кто воровал и наносил увечья, страдали льстецы и лицемеры, прорицатели и колдуны, унывающие и скучающие, лжеучители и расточители, — и если уж поступать по справедливости, то все наставники Иммануила, все соратники божьи и сам бог заслуживали Ада среди первых. Но слугам божьим был положен после смерти Рай, а неоправданную жестокость и жажду власти прикрывали словом «справедливость».
Вернувшись во дворец, Иммануил подал голос, хотя и понимал, что это мало чем поможет. Но ему хотелось верить, что где-то там, в недрах прогнившей душонки отца, таились крупицы разума и совести.
Об упразднении Ада и не смею я просить, мой благой создатель! Но там погибает столько душ — может, смягчишь пытки? Может, сократишь греховный перечень, а вместе с ним — напрасных жертв количество?..
Но отец покачал головой со скорбным вздохом.
Я же предостерегал тебя, сынок. Не огорчай меня и не огорчайся сам — ни одной напрасной жертвы не узрел ты там. Они — не жертвы. Они — грешники, жертвы у которых — за спиной.
И Иммануил вспомнил о статуях вновь. И никогда больше отцу не перечил, ведь чем меньше перечишь — тем вызываешь больше доверия, а чем больше вызываешь доверия — тем тебе доверяют большее.
И в какой-то момент отец перестал гнать сына, когда доставляли вести с восстания, возглавляемого Минкаром. В какой-то момент отец сам поведал об этом противостоянии сыну, не подозревая о том, что тому все известно и так, — но украсил ее подробности он по-своему, выставив себя невиновным.
Элохим доверился Иммануилу в надежде слепить союзника из чудища, а на деле угодил в ловушку самого заклятого из своих врагов.
Приглашение Минкара Иммануил принял сразу, но тогда он боялся признаться себе в этом и произнести вслух «да».
У загробного мира не было от Иммануила тайн. Небеса, широкие и необъятные, открывали хозяину самые укромные уголки себя, но тот, запертый в тесных стенах, был не в силах распознать все знаки.
Все изменится, когда он покинет свою тюрьму. Тогда он, следуя за зовом мира, отыщет тропы, что ведут к мечте. К теплу, звездам и свободе.
Рассказав сыну о войне, Элохим распахнул двери его клетки и ускорил ход назойливых часов. Иммануил, на удивление, не остался равнодушным, а принялся убеждать отца пустить его на казнь неверных, что посмели покуситься на творца.
Откуда эта пылкость во всегда отстраненном сыне? Неужели он и впрямь так возлюбил отца, что готов наказывать неверных сам?..
У мнительного Элохима, трепещущего в страхе перед сыном, почему-то не возникло подозрений в нем. Бог уверовал в то, что завоевал преданность Иммануила, и благословил его сопровождать патрули. С одним условием: неизменно возвращаться с ними.
Душа была готова вознестись в несуществующий рай, и Иммануил с трудом удержал лицо, памятуя о статуях.
Это был только первый шаг.
Второй — шаг за пределы дворца. Ворота были наконец открыты, но Иммануил, захлестнутый торжеством представшего перед ним мира, не решался через них пройти, пока его не подтолкнула стража.
Ему показали все дороги, которыми ходил патруль, и все посты, научили распознавать и запутывать следы, но на неверных они натыкались редко, а их убежище никто не мог найти, и не сознавались пленные.
Иммануил бы смог, если бы прислушался к миру, и если б смог — увел бы отцовских людей далеко. Мир звал его к своим скрытым тропам, зов его нарастал, но Иммануил, захлебнувшийся пьянящей свободой, был глух и ослеплен.
