— Я… — Он растерялся.
А за чем же он пришел? Чем он поможет несчастным духам, запертым по отцовской воле? И достойны ли они свободы? Но загробный мир, клокочущий в нем, не оставлял сомнениям и шанса. Он должен что-то для них сделать, потому что призрак — сущность его нутра.
Узник, по-прежнему сидевший неподвижно, сощурился, вглядываясь в навестившего его юнца, и полумрак расступился перед таким же долгим взглядом принца. И тому открылась ужасная картина правды: конечности пленного были сломаны.
— Полюбоваться пришел, что ли? — беззлобно, но устало фыркнул пленник. — Деянья бога, которому ты молишься, перед тобой во всей красе.
Иммануил вплотную приблизился к решетке.
— Я не молюсь и не верю в бога, пусть и наяву встречаю его. Я ведь знаю, что мир существовал до него и будет существовать без него.
— Хм-м-м… — протянул заинтригованно пленник. — Не встречал я прежде во дворце смельчака, вслух признававшего господа самозванцем. Кто же ты такой? И чего от меня хочешь?
Душа ныла о своем сородиче. Чем ближе муки призраков — тем громче оплакивал их мир и тем рьянее рвалась его мощь наружу, собранная в руках принца.
— Кто я — пока неважно, — отозвался Иммануил стонами всех мертвецов и в необъяснимом порыве приложил ладонь к изувеченному лицу заключенного. Вот, куда отчаянно рвалась сила. К чужой боли, которую унять стремилась. — Имя мне — Иммануил. Я хочу помочь тебе. Вам всем. Но я не знаю всей правды о боге — ее от меня скрывают. Расскажешь?..
И чужая боль развеялась под прикосновением Иммануила, его собственную облегчая. Дотянувшись через прутья до вывернутых рук, он и их избавил от неподвижности и мук.
Узник замер, широко распахнув глаза. Не дождавшись, когда он оправится от впечатлений, — и не дождавшись, пока оправится от пробудившейся силы сам, — Иммануил сказал:
— Пока — руки. А если согласишься все мне рассказать, то встанешь и на ноги.
Моргнув, узник рассмеялся. Никогда прежде не слышала тюрьма такого чистого, заливистого смеха, свободного от отчаянного безумства.
— А ты, парень, просто нечто, далеко пойдешь!.. Да и подкупить умеешь.
Иммануил, вжившийся в роль статуи, не смутился. А мир возликовал, наконец в нем воплотившись.
— Так и быть, малец, внимай. Для начала услышь мое имя, коль свое назвал. Когда-то Минкаром меня нарекли.
Элохим воспевал справедливость, а посланником и воплощением ее называл себя, и даже имя это из множества имен бога он взял себе неспроста. Грешники должны быть наказаны, а праведники — вознаграждены. Он обращал чье-то посмертие адом, а кому-то даровал покой, и поезда ходили по его воле. Он вершил судьбы и упивался тем, как справедлив. Тем, что сам устанавливал этой справедливости рамки. Тем, что ее подчинил. Тем, что мог оправдать ею все ужасы, что творил.
И справедливости в этом не было. Лишь властолюбие.
О том, что же такое Ад, гадали не только живые, но и все обитатели загробного мира, для которых Ада изначально не существовало так же, как и райского сада.
Минкар оказался душой, не знавшей ни Чистилища, ни Ада, но в Раю успевшей настрадаться. Он поведал Иммануилу о том, как духи наслаждались загробной жизнью, об их безгрешности в ее священной обители; о ночи, полной звезд, и о весне, сменявшей здесь когда-то зиму. И о том, что всего этого не стало, когда Элохим возомнил себя богом. О проклятье вечного холода, которое новоявленный бог наложил на всех мертвецов, объединившихся в войне против него.
Иммануил, пусть и не считался с отцом, в рассказ Минкара поверил с трудом. Как представить себе весну, если ничего, кроме вечной зимы, не видел? Как представить ночь, если на его веку она ни разу не порабощала небо?
Но мир, собранный в нем латающей раны материей, вторил рассказу Минкара, и Иммануилу ничего не оставалось, кроме как выполнить свое обещание и поставить заключенного на ноги.
— Если захочешь присоединиться к нам, малец, мы с радостью тебя примем, — с загадочной улыбкой изрек Минкар, но божий сын, смятенный открывшейся истиной, не ответил.
А потом Минкар каким-то образом исчез из запертой клетки — Иммануил не давал ему ключей — и прихватил своих заточенных людей.
Никогда еще дворец так не содрогался от божьего гнева. Элохим рвал и метал, срываясь на страже, и ничуть не стеснялся того, что его мог услышать сын, оберегаемый от правды; и до сына дошли все его речи, из которых следовало то, что Минкар был предводителем противящихся богу духов — и ускользнул прямо у него из рук, вырвав близившуюся победу.
Рассказ пленника отец подтвердил сам.
Иммануил восхитился Минкаром, сумевшим сбежать и освободить товарищей, но не был уверен, что хотел примкнуть к нему — а приглашение никак не покидало дум.
От отца он держался на расстоянии, не переча ему и не ластясь. Элохим, узрев молчаливую покорность в этом, возомнил, что чудовище ему поддалось, и приблизил к себе его. Устройство созданного богом мира, мира небесных железных дорог, вскоре полностью открылось Иммануилу, — сам же мир распахнулся перед ним давно.
