— Неужели она никогда не слышала об аристократии духа? — вопрошал Александр-Поэт.
— Может, не только слышала, но и видела, и этим все объясняется? — озаботился Шотландский паренек.
— Один из нас должен где-то перехватить эту женщину, — предложил Малыш. — Настоять, чтобы она уделила ему десять минут. Я склоняюсь к тому, чтобы так и сделать.
Джек Херринг в дискуссии не участвовал — о чем-то думал.
На следующее утро Джек Херринг, по-прежнему задумчивый, зашел в редакцию еженедельника «Добрый юмор» на Крейн-Корт, чтобы заглянуть в «Дебретт» мисс Рэмсботэм. Три дня спустя Джек Херринг мимоходом сообщил «Автолику», что прошлым вечером отобедал с мистером и миссис Лавридж. Члены «Автолика» вежливо дали понять Джеку Херрингу, что считают его лжецом, и потребовали подробностей.
— Если я там не был, как я могу вам что-либо рассказать? — удивился Джек Херринг.
Его ответ вызвал всеобщее недовольство, но любопытство взяло свое. Три члена клуба торжественно выразили готовность поверить всему, что он им скажет. Но Джек все равно чувствовал себя обиженным…
— Когда один джентльмен бросает тень сомнения на слова другого джентльмена… — Мы не бросали тень, — прервал его Сомервилл.
— Мы просто сказали, что вместе не поверили тебе. Мы не говорили, что не можем поверить. Это личное дело каждого. Если ты сообщишь нам подробности, которые не покажутся выдумкой, и поделишься деталями, не противоречащими друг другу, мы сможем переступить через свою естественную подозрительность и признать правдивость твоего заявления.
— Я поступил глупо, — ответил Джек Херринг. — Подумал, что мне будет интересно узнать, какая она, эта миссис Лавридж… какие-нибудь подробности о ее дяде. Мисс Монтгомери, подруга миссис Лавридж, безусловно, одна из самых удивительных женщин, каких мне довелось встречать. Разумеется, это не настоящая ее фамилия. Но, как я и говорил, я поступил глупо. Эти люди… вы никогда с ними не встретитесь, никогда их не увидите. Чем они могут заинтересовать вас?
— Они забыли задернуть шторы, он забрался на фонарный столб и смотрел в окно, — предположил причину такой осведомленности Шотландский паренек.
— Я снова обедаю у них в субботу, — добавил Джек Херринг. — Если кто-нибудь из вас пообещает не устраивать беспорядка, он может подойти со стороны парка и увидеть, как я вхожу в дом. Мой экипаж подъедет к парадной двери за несколько минут до восьми вечера.
Малыш и Поэт согласились взять слежку на себя.
— Ты не будешь возражать, если мы задержимся на несколько минут, на случай если тебя выпроводят за дверь? — спросил Малыш.
— Отнюдь, меня это не волнует, — ответил Херринг. — Только ты не оставайся там допоздна, а то твоя мама будет волноваться.
— Все так и произошло, — рассказывал потом Малыш. — Дверь открыл лакей, и он вошел. Мы прогуливались еще полчаса, и, если только его не вывели через черный ход, он говорил правду.
— Вы слышали, как он назвал лакею свое имя? — спросил Сомервилл, поглаживая усы.
— Нет, мы находились слишком далеко, — покачал головой Малыш. — Но… я клянусь, это был Джек… ошибки быть не может.
— Наверное, нет, — согласился Сомервилл.
На следующее утро Сомервилл зашел в редакцию еженедельника «Добрый юмор», чтобы позаимствовать на некоторое время «Дебретт» мисс Рэмсботэм.
— И что это значит? — полюбопытствовала заместитель главного редактора.
— Значит что?
— Такой внезапный интерес вас всех к английскому дворянству. — Нас всех?
— Херринг заходил сюда на прошлой неделе, пролистывал книгу полчаса, попутно заглядывая в расстеленную перед ним «Морнинг стар». Теперь ты делаешь то же самое.
— Ага! Херринг! Я так и думал. Никому об этом не рассказывай, Томми. Потом я тебе все объясню.
В следующий понедельник Сомервилл объявил «Автолику», что получил приглашение от Лавриджей отобедать с ними в эту среду. В четверг Сомервилл вошел в клуб медленно и важно. Остановившись перед старым Гослином, гардеробщиком, который выскочил из своего закутка, чтобы обсудить лодочную гонку Оксфорда и Кембриджа, Сомервилл, небрежным жестом сняв шляпу, молча протянул ее Гослину. Старик Гослин, совершенно ошарашенный, механически взял шляпу, тогда как Сомервилл, сняв пальто, не менее небрежно скинул его на руки Гослина следом за шляпой и прошествовал дальше, не заметив, что старик Гослин, не привыкший к такому отношению, уронил шляпу, поднял, надел на голову и замер, разинув рот и глядя вслед Сомервиллу. А тот, проследовав в курительную комнату, приподнял стул, позволил ему с громким стуком упасть на все четыре ножки, сел на него, положил ногу на ногу и позвонил в колокольчик.
— Классно у тебя получается, — одобрительно прокомментировал Шотландский паренек. — Наверное, врожденное.
— Врожденное что?
— Так ведут себя посетители «Адельфи»[17], заплатив по восемнадцать пенсов, — объяснил Шотландский паренек. — Ты в этом мастер.