Тем временем Джозеф Лавридж вел привычный образ жизни. В восемь утра домоправительница приносила ему в спальню чашку чаю и сухое печенье. В восемь пятнадцать Джозеф Лавридж вставал, делал зарядку, чтобы не полнеть дальше и поддерживать эластичность мышц. Зарядку эту, в том числе и упражнения на тренажере с каучуковыми тягами, он делал изо дня в день много лет, и результат его вполне устраивал. В половине девятого по понедельникам, средам и пятницам Джозеф Лавридж завтракал чашкой чаю, заваренного самолично, одним яйцом, его он варил сам, и двумя гренками с мармеладом и маслом. По вторникам, четвергам и субботам вместо яйца Джозеф Лавридж съедал ломтик бекона. По воскресеньям добавлял к яйцу бекон и позволял себе на час дольше читать газету. В девять тридцать Джозеф Лавридж отправлялся из дома в редакцию давно существующего журнала, в котором, неподкупный и уважаемый, занимал должность редактора отдела Сити. В час сорок пять, покинув свой кабинет пятнадцатью минутами раньше, Джозеф Лавридж входил в клуб «Автолик» и приступал к ленчу. И все остальное в жизни Джозефа упорядочивалось с той же точностью, включая, насколько возможно, обязанности редактора отдела Сити. Вечер понедельника Джозеф проводил с друзьями-меломанами в Брикстоне[14]. По вторникам и четвергам он принимал приглашения на обед. По средам и субботам приглашал четверых друзей отобедать с ним в его доме у Риджентс-парка. По воскресеньям, независимо от сезона, Джозеф Лавридж отправлялся за город. Определенные часы отводились для чтения, не менее определенные — для раздумий. На Флит-стрит, в Тироле, на Темзе или в Ватикане его легко узнавали по серому сюртуку, черным кожаным ботинкам, коричневой фетровой шляпе и бледно-лиловому галстуку. В том, что он останется холостяком до конца своих дней, у мужчин сомнений не возникало. И когда по прокуренным комнатам клуба «Автолик» поползли слухи о его помолвке, им никто не поверил.
— Быть такого не может! — заявил Джек Херринг. — Я знаю Джоя пятнадцать лет. Каждые пять минут у него расписаны. Он просто не нашел бы на это времени.
— Он не любит женщин, во всяком случае, против создания семьи. Я слышал, как он об этом говорил, — качал головой Александр-Поэт. — По его мнению, женщины — актрисы общества. Развлекать они умеют, но жить с ними — беда.
— Мне вспоминается история, — поддержал их Шотландский паренек, — которую он рассказал мне в этой самой комнате три месяца тому назад. Компанией из шести человек они возвращались из Девоншира. Прекрасно провели время, и один из них — Джой не помнил, кто именно, — предложил заглянуть к нему и напоследок выпить виски. Они смеялись и болтали, когда внезапно появилась хозяйка дома. Милая женщина, по словам Джоя, но слишком уж много говорила. В первой же паузе Джой повернулся к мужчине, сидевшему рядом, и, видя его скучающую физиономию, шепотом предложил уйти.
— Конечно же, идите, — ответил мужчина со скучающей физиономией. — Я бы с удовольствием составил вам компанию, но дело в том, что я здесь живу.
— Не верю, — решительно заявил Сомервилл. — Он просто пошутил, а какая-нибудь глупая женщина приняла его слова всерьез.
Но слух креп, обрастал подробностями, терял очарование, превращаясь в факт. Джой не появлялся в клубе больше недели, что само по себе служило подтверждением слуха. Вопрос, занимавший всех, переменился: кто она и как выглядит?
— Она не нашего круга, или мы что-то услышали бы от ее знакомых, — резонно указал Сомервилл.
— Какое-нибудь дитя, которое приглашает нас на танцы и забывает про ужин, — предположил Джонни Булстроуд, которого все звали Малыш. — Старики всегда влюбляются в молоденьких девочек.
— Сорок — это не старость, — строго осадил его Питер Хоуп, редактор и совладелец еженедельника «Добрый юмор».
— Но и не молодость, — упирался Джонни.
— Тебе повезет, Джонни, если это окажется девочка, — заметил Джек Херринг. — Наконец-то тебе будет с кем поиграть. Я частенько жалею тебя, потому что твои собеседники сплошь взрослые мужчины.
— После определенного возраста они становятся скучноваты, — согласился Малыш.
— Я надеюсь, это здравомыслящая, приятного вида женщина лет тридцати с небольшим, — предположил Питер. — Лавридж… он такой милый, а сорок — идеальный возраст для женитьбы.
— Что ж, если я не женюсь до сорока… — начал Малыш.
— Ну что ты волнуешься? — прервал его Джон Херринг. — Ты же такой славный мальчик. В следующем сезоне мы устроим бал в твою честь, выведем тебя в люди и, если ты покажешь себя с лучшей стороны… сможем передать в надежные руки.
Наступил август. Джой уехал в отпуск, так и не появившись в клубе. Даму звали Генриетта Элизабет Дун. В «Морнинг пост» написали, что она связана родственными узами с Дунами из Глостершира.