— И вы позволите взять у вас интервью? — спросила Томми, продемонстрировав белоснежные зубы.
Великий человек, положив руку — как выяснилось, тяжелую — на плечо Томми, поднялся.
— Думаю, ты его заслужила.
— Какими вы представляете себе, — начала зачитывать Томми первый вопрос, — будущие политические и социальные отношения…
— Может, будет проще, если я сам запишу ответы? — предложил великий человек.
— Да, — согласилась Томми, — потому что с орфографией у меня не очень. Великий человек пододвинул кресло к столу.
— Вы ничего не упустите… правда? — обеспокоилась Томми.
— Будьте уверены, мисс Джейн, жаловаться на меня вам не придется, — серьезно заверил он ее и начал писать.
Закончил принц, когда поезд уже снижал скорость. Потом, сложив исписанный лист, поднялся.
— Я добавил некоторые инструкции на последней странице, на которые следует обратить внимание мистера Хоупа. И я хочу, чтобы вы пообещали мне, мисс Джейн, никогда больше не выполнять столь опасные акробатические трюки, даже во имя священной идеи журналистики.
— Разумеется, если бы вы не создавали такие трудности тем…
— Моя вина, я знаю, — согласился принц. — По крайней мере нет никаких сомнений в том, к какому полу ты принадлежишь. Тем не менее я хочу, чтобы ты мне это пообещала. Давай! — настаивал принц. — Я так много сделал для тебя… больше, чем ты знаешь.
— Хорошо, — с неохотой пошла ему навстречу Томми. Она ненавидела давать обещания, потому что всегда их выполняла. — Обещаю.
— Вот твое интервью.
Первый фонарь на платформе Саутгемптона осветил принца и Томми, стоявших напротив друг друга. Принц, имевший репутацию — и не без оснований — вспыльчивого и злобного старикана, совершил странный поступок: зажав руками маленькое, измазанное кровью лицо, поцеловал девушку. Томми навсегда запомнила табачный запах колющихся седых усов.
— И вот что еще, — сурово добавил принц, — никому об этом ни слова. Не раскрывай рта, пока не вернешься на Гуф-сквер.
— Вы держите меня за дуру? — спросила Томми.
Все вели себя так странно после ухода принца. Оказывали ей всяческое содействие, но, похоже, никто не знал, почему они это делают. Они смотрели на нее и уходили, приходили снова и смотрели. И чем больше об этом думали, тем сильнее недоумевали. Некоторые задавали вопросы, но то, чего Томми действительно не знала, добавлялось к тому, о чем она не собиралась говорить, и загадочность девушки разрасталась до таких размеров, что перед ней бледнело и отступало даже само любопытство.
Ее умыли и причесали, и накормили отличным ужином, и посадили в купе первого класса с табличкой «Занято», и отправили обратно на вокзал Ватерлоо, а там подали кеб, на котором она и прибыла на Гуф-сквер чуть позже полуночи, страдая от резко поднявшегося самомнения, и следы этого подъема заметны до сих пор.
С этого все и началось. Томми, проговорив полчаса со скоростью двести слов в минуту, вдруг уронила голову на стол. Подняли девушку с трудом и уговорили лечь в постель. Питер, устроившись в глубоком кресле у камина, засиделся до глубокой ночи. Элизабет, которой нравилась тихая компания, довольно мурлыкала. Из теней к Питеру Хоупу подкралась давно забытая мечта — о прекрасном новом журнале, еженедельнике, стоимостью в пенс, редактором которого будет Томас Хоуп, сын Питера Хоупа, почетного основателя и автора идеи; влиятельном журнале, появления которого давно ждали, популярном, но одновременно и элитарном, нравящемся общественности и приносящем прибыль владельцам. «Ты меня помнишь? — прошептала мечта. — Мы вели долгие разговоры. Утро и день проходят. Вечер принадлежит нам. В сумерках все видится в ином свете».
Элизабет перестала мурлыкать и удивленно подняла голову. Питер смеялся сам с собой.
Миссис Постуистл сидела в виндзорском кресле в центре Роллс-Корта. В молодости, когда она работала официанткой, восхищенные завсегдатаи старого ресторана «Митре» на Чансери-лейн сравнивали ее с дамами, пожалуй, излишне истощенными, которых любил рисовать один английский художник, впоследствии ставший знаменитостью. С тех пор миссис Постуистл, конечно же, поправилась, но лицо по-прежнему сохраняло спокойствие молодости. И человек, случайно забредший на Роллс-Корт в этот летний день, при условии, что он регулярно брал в руки творения современной журналистики, уходил бы с ощущением, что ему очень знакомо спокойное лицо женщины, сидевшей в виндзорском кресле. А вновь заглянув в периодику, он, конечно же, нашел бы ответ. Фотография миссис Постуистл, сделанная недавно, сопровождалась следующим комментарием: «До использования средства для похудания профессора Хардтопа». Другую фотографию миссис Постуистл, сделанную двадцатью годами раньше, когда ее звали Арабелла Хиггинс, комментировали короче: «После использования». С обеих фотографий смотрело одно лицо. Что же касается фигуры, то последняя претерпевала разительные изменения.