«Я не могу больше жить с тобой, прости», – сказал муж Кате, прежде чем бросить ее, беременную, с маленьким сыном. И ушел, вернее, уехал – в столицу, к богатой и более успешной женщине… Павел безоглядно оставил все, что у них было общего. Но что у них было? Холодный дом, постоянные придирки, вечное недовольство – Катя пилила мужа словно тупая пила и даже не задумывалась, что однажды его терпению наступит конец. А когда подросли сыновья… они также уехали от Кати – не хватило на них ни тепла материнского, ни нежности. И лишь тогда начала она осознавать, что никогда не умела любить, только держалась за свой страх и чувство собственности. Сможет ли Катерина переступить через свою гордость, получится ли у нее вернуть искреннюю любовь своих близких?..
Ты меня больше не любишь! Все ясно.
Выйду на улицу. Черен мой плащ.
Люди, вам женщина эта опасна,
Ибо она не вмещается в плач.
© Колочкова В., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Эта картина потом так и останется в Катиной памяти. Навсегда. Если чужим глазом смотреть – волшебная картина…
Мать сидит у зеркала на фоне льющегося из окна солнечного света. И что интересно – не мать как таковая запомнилась, а именно эта совокупность – женщина, зеркало, солнечный свет. Еще можно добавить в картинку розовый пеньюар матери с оторочкой из лебяжьего пуха, фривольную позу нога на ногу и атласную домашнюю туфельку, из последних сил цепляющуюся за маленькую ступню. Мать занята важным делом – завивает щипцами высветленные до состояния неестественности волосы. Лицо ее особо сосредоточено в тот момент, когда прядь высвобождается из раскаленных тисков, падает аккуратной спиралькой на плечо, смешиваясь с другими спиральками. Много, много спиралек. Наверное, мать считает, что это красиво. Наверное, от самоудовлетворения томно перекидывает ногу на ногу, и туфелька падает со стуком на пол.
Стасечка, иначе не скажешь. В чистом виде Стасечка. Это мать сама себя так называет – Стасечка. Уменьшительное от полного имени Станислава. И в данном случае мать тоже уверена, что имя звучит страшно красиво. Хотя никакая она не Станислава на самом деле, а Зинаида по паспорту. Просто Зинка. Так бабушка ее и называла, пока жива была. Еще и добавляла к «Зинке» нехорошее выраженьице тихим отчаянным тенорком – шалава, бляха-муха…
Катя еще раз покосилась в ее сторону, вздохнула. Нет, мать на шалаву не похожа. На Стасечку похожа, а на шалаву – не тянет. Слишком фактурка для шалавы сладкая. Нет ничего такого, соответствующего образу – вдрызг пропитого или прокуренного. Наоборот… Нежная Стасечка, нежная масечка, поросячье розовое мясцо. Тьфу! Аж морозит от избытка пошлости. Лучше бы шалавой была. С шалавой бы и разговаривать не пришлось, можно послать подальше со спокойной совестью, и все дела. А так…
– Заму-у-у-уж? Вот, значит, ка-а-ак? – насмешливо пропела Стасечка, не отрываясь от важного дела. И тут же скользнула по ее лицу гримаска ужаса – очередная спираль выскочила из щипцов слегка подпорченной, выбилась из общего фона. О да, ужас, конечно. О, ужас-ужас.
Катя подумала грустно – зря она этот разговор затеяла. Можно было потом Стасечку перед фактом поставить – так, мол, и так, замуж вышла. По крайней мере, не пришлось бы пробиваться через ее равнодушную насмешливость и свою же собственную обиду, будь она неладна. Да, обиду! Сколько ни делай скидку на «Стасечку», а все равно обидно! Ей же важнее, чтобы качественная спиралька получилась, а не новость о дочернем замужестве!
– Надо же, замуж… И что, прямо по-настоящему? И штамп в паспорте будет, и фамилию сменишь? – тем же глумливым тоном пропела Стасечка, снова наматывая неудавшуюся прядь на щипцы.
– Да, конечно… И штамп в паспорте, и фамилию… – нервно пожала плечами Катя.
– А не жалко?
– Чего не жалко? Паспорта? Или фамилии?
– Да, ты права, наверное. Жалеть нечего. Фамилия у нас с тобой самая простецкая – Петровы. Из серии Иванов, Петров, Сидоров. Да, согласна, фамилию не жалко. А какая у тебя после замужества будет?
– Романова.
– Что ж… Все лучше, чем Петрова. Но тоже не подарок… Зато имя! Имя у тебя какое, а? Екатерина Львовна! Единственное, что тебе от папашки твоего досталось, – шикарное отчество! Хотя я не хотела Львовной записывать… Он же, поганец, сразу слинял, когда я ему о своем интересном положении объявила…
– Не надо подробностей, а? Пожалуйста. Мне все это не интересно.
– Да ладно… Не ври. Сама же меня про отца в детстве спрашивала.
– Ну, спрашивала, и что? Когда это было? Не беспокойся, больше не буду. И без того понятно, что нет у меня никакого отца.
– Не хами. Я не заслужила. Я ж все-таки тебя родила, аборт не сделала.
– Тебе бабушка не разрешила!
– Да кто бы стал спрашивать твою бабушку, ос-с-спади! Я тебя родила, я тебя Екатериной Львовной записала! Правда, на свою фамилию…
– Бабушка говорила, что ты даже фамилию этого Левы не знала.
– Слушай, чего ты привязалась ко мне, а? С мысли сбила… Я о чем-то хорошем сказать хотела… Забыла. О чем я, а?
– Что имя у меня особенное.
– А! Точно! Я ведь поначалу и не поняла, что с именем-то! Это уж потом до меня дошло… Екатерина Львовна! Леди Макбет Мценского уезда! Лесков! Хотя… Чего это я бисер мечу? Ты же книг не читаешь, дружок. Вот если бы я тебя воспитывала… А с моей несчастной матушки какой спрос? Что получилось из тебя, то и получилось.
– Можно подумать, ты у нас вся из себя читательница! Все свободное время в библиотеке проводишь, да?
