Я промолчала. Бессмысленно врать сущности. Это ее только позабавит и покажет мою слабость.
— Думаешь, она счастлива видеть, какой ты стала? Леди некромант, — в голосе послышалась издевка. — Леди нищебродка.
Сердце пропустило удар.
— Ее жертва того стоила?
Перед глазами лицо мамы. Будто наяву почувствовала тепло ее руки на щеке, вдохнула аромат ее любимых духов с нарциссами, почти услышала голос. В горле комом встали слезы, дышать стало тяжело. Я крепче стиснула рукоять кинжала. Нужно привести себя в чувство!
— Ее жертва была проявлением любви! — сипло заявила я. — А это, — я небрежным взмахом указала на прикованное к полу тело, — эгоизм чистой воды. Что до смерти, что после! Покойся с миром!
Кинжал вошел в грудь призраку. Женщина от боли захлебнулась последним вдохом. Из открытого рта вырывался сдавленный стон, но я не слушала, читая заклятие-молитву. Вокруг меня дрожало золотистое марево — защита Альдина. Начиная от лезвия кинжала развоплощался призрак — сизые, пахнущие пеплом хлопья вздымались в воздух и таяли. Лицо женщины застыло серой маской, растрескалось, разлетелось шелухой.
Тяжело опираясь на ладонь и на вонзившийся в пол кинжал, я прислушивалась к ощущениям. Астральная сущность самоубийцы окончательно разрушилась. В комнате оставались еще клочки силы, но призраки ниже девятки не могут их использовать без приспособлений вроде курильниц.
Древняя сущность тоже пропала, хотя я ее точно не убила. Она сбежала из призрака раньше. Но чувства победы не было. Значит, я еще здесь не закончила.
Потянула носом воздух, принюхиваясь. Прищурилась. Красные искры все еще промелькивали в воздухе, но опасность не ощущалась. Лишь смутное беспокойство. Нужно бы восстановить резерв…
Я выдернула кинжал из доски. Осторожно, не совершая резких движений, встала. И встретилась взглядом со своим отражением.
Волной лежащие волосы, бледное лицо, пухлые губы и сияющие изумрудом глаза. Если бы не их цвет, я была бы копией матери. Это особенно заметно, когда волосы распущены. У нее были такие же густые, длинные, иссиня-черные. Сердце заколотилось от волнения, по спине пробежал холодок, но огромное, отразившее меня во весь рост зеркало манило, звало.
Ловушка… Я знала, что это ловушка, но искушение было сильней — я сделала к зеркалу шаг, еще один.
Чем ближе подходила, тем тусклей сияли глаза, тем мягче становилось их выражение. Вот они уже серые, и до мамы, отделенной от меня стеклом, остается лишь руку протянуть. И мне хочется это сделать, обнять ее. Снова чувствую себя десятилетней. Глупо, но так хочется быть с ней!
— Ты не виновата, что так случилось тогда, — мама улыбнулась. Голос звучал ласково, мягко. Именно таким я его помнила.
— Умом я это понимаю, — стараясь помнить, что это ловушка, ответила я.
— Мне жаль, что тебе последнее время нелегко, — рядом с мамой появляется отец. Не такой, каким был после ударов, а более молодой, подтянутый. — Это моя вина.
— Нет, не твоя, — жестко прервала я. — Ты был болен.
— Ах, Кэйтлин, девочка, — в голосе мамы столько сочувствия, столько любви…
Так хочется, чтобы это разговор был настоящим! Хочется верить, что все это происходит на самом деле…
Чувствуя, как слезы бегут по щекам, я в последний момент не повторила ее жест. Она положила руку на стекло, чтобы наши ладони хоть так соприкасались. И я бы хотела этого.
Но я помнила алые искры, голос и интонации древней сущности, всегда обращавшейся ко мне по имени. Я помнила улыбки призраков и отражений и знала, что, стоит мне коснуться зеркала, на лицах родителей появятся такие же.
Все обман… Обман. Как низко использовать моих родных! Как подло! Сущность знает, что мои утраты безвозвратные, и пользуется этим! Бьет по больному и всегда в те моменты, когда я истощила резерв и наиболее уязвима, слаба. В те моменты, когда мне больше всего хочется верить…
Размахнувшись, я изо всех сил ударила кинжалом зеркало.
Треск — по лицам не моих родителей побежали трещины.
Звон — из рамы высыпались осколки.
Еще удар, и еще, еще, еще…
Слезы иссякли. Из-за истощенного резерва и этой встряски дрожали руки. Судорожно дыша, стараясь успокоиться, отступила на шаг и посмотрела на кучу битого стекла. Мама глядела на меня с одного фрагмента, отец, почти целое лицо, — с другого. В их глазах блестели алые искры.
— Мы еще встретимся, — мрачно пообещала она.
— Обязательно, Кэйтлин, — добавил он.
— Знаю и буду ждать, — серьезно заверила я, глядя, как тают в осколках обманчиво родные черты.
Смутно помню, как вышла из мастерской, говорила с портнихой и вернулась в квартиру. Знаю только, что корзину нести не могла, а отчаянных смельчаков, готовых помочь леди ведьме с ношей, снова не нашлось. Хотя гул толпы, когда я вышла на крыльцо, был одобрительно-восхищенный. Кажется, к положительным сторонам моей попытки выторговать скидку на платье следует отнести явно возросшее уважение людей. Жаль, жизнь научила не верить в то, что оно долго просуществует.
