Ощущение полной зависимости, бесправности захлестнуло меня снова, когда я увидела, как в пяти шагах от меня загораются кругом знаки уцелевших тотемов, как рядом с яркими бирюзовыми метками становятся призрачные звери.
Девять семерок по шкале Тайита, подвластные девятке. Ни одному некроманту в истории не удавалось самому победить столь сильную сущность, даже не имеющую приспешников. А у меня из всего оружия кинжал, неполный резерв и одна-единственная склянка с восстанавливающим зельем. Наилучшие условия для выживания.
По чувствам хлестнули вспышки молочно-белых кристаллов — шаман возвел защитный барьер.
Все. Это клетка. Отступать некуда. Сквозь барьер, такой же, как и мои, никому не пройти. Он рухнет либо, когда шаман захочет, а этот момент наступит после моей гибели, либо после смерти создателя. Шансов победить десять призраков у меня маловато.
Дятел-хранитель начал отстукивать ритм по призрачному дереву, выросшему из его знака. Четкие удары совпадали с ударами моего сердца, постепенно дятел замедлялся, успокаивая и меня. Лис тявкнул, запел шаман. Мелодия была северной, как и слова порабощавшей разум песни. Время стало тягучим, шаман — многоликим, сочетавшим в себе образы хранителей с чертами незнакомых мне людей, каждый из которых становился похожим на шамана.
Я сопротивлялась дурману, за сменой предыдущих личин моего врага наблюдала отрешенно. В этих образах мелькали и моменты моей жизни. Возникло отвратительное ощущение, что кто-то пытается прочесть мои воспоминания. Это бесило, давало силы бороться, но чем больше я сопротивлялась, тем громче долбил дятел, идеально попадая в такт биения моего сердца, тем навязчивей, настойчивей была песнь врага.
Сдвинуться с места я не могла, ноги будто примерзли ко льду, в то же время тепло, которое я вытребовала у шамана, раскрепощало, уговаривало расслабиться и как-то странно пьянило. Увенчанная рогами оленя голова повернулась по-орлиному, нос шамана заострился и изогнулся, будто клюв.
— Ты станешь величайшим магом королевства, — вкрадчиво произнес орел.
— Мне не нужна слава.
— Лишь глупцы и лентяи нечестолюбивы. Первые не знают своих возможностей, вторые проживают свою жизнь бездарно и бессмысленно. Я поверить не могу, что ты, Кэйтлин Россэр, глупа или ленива.
— Мне вполне хватает того, что я единственная некромантка в стране. А всего нас трое. Дар непрошеный, трудный. Это большая ответственность. Понимать и принимать ее, как и свое место в мире, мудро.
— Покорность предназначению, смиренность и в самом деле неплохие качества, — хищно усмехнулся енот. — Но ты ведь хочешь отомстить королеве, заставившей тебя отрезать косы.
— Нет. Не хочу.
— Лжешь, — прошипела змея, двигая головой так, словно примерялась перед броском.
— Нет. Я не вижу смысла в мести. Волосы отрастут, а это единственный вред, который королева мне причинила.
— Бесхребетная тряпка, — протявкал лис.
— Если это для тебя равно «разумная», пусть, — усмехнулась я, вернув, наконец, контроль над собой.
Отступив на шаг, я отчетливо увидела шамана, золотое сияние оленьих рогов, ритмичные движения хранителей, замкнувших кольцо вокруг меня и своего хозяина. Сейчас, пытаясь подчинить себе мой разум, пытаясь найти возможности надавить на меня, он был уязвим. Будучи в глубоком трансе, он не мог достаточно быстро отреагировать. Я просто знала это.
Сейчас или никогда. Я выхватила свой кинжал и ударила шамана в худосочную грудь.
— Из столицы ответ пришел на запрос леди Россэр, — мэр протянул Эстасу конверт, на сломанной печати которого красовался герб службы приставов. — Отказали ей. Говорят, нет нужды в артефакте.
Эстас кивнул, вчитался в ответ чиновников. С одной стороны, для безопасности Кэйтлин было бы лучше иметь журнал, с другой — слова столичного пристава о том, что законник Ее Величества посчитал подобную меру излишней, уже были некоторой защитой от возможных обвинений.
— Если вашей супруге так будет спокойней, можем завести ей обычную тетрадь, — предложил мэр. — Ей, должно быть, все равно, где подпись-то ставить. Она же токмо вас поддержать хочет.
— Я поговорю об этом с леди Россэр, — заверил Эстас, очень ярко вспомнив реакцию жены на новости о его ссылке. Кэйтлин сочувствовала и в самом деле старалась поддержать, приободрить.
Отчего-то именно из-за этой мысли Эстасу стало совестно, что он до сих пор не решился поговорить с женой о чувствах, не нашел в себе сил признаться в любви. В голову приходил только традиционный вариант выяснения отношений, включавший преклонение колена, признание и дарение помолвленного кольца. Подумав, что ювелир должен был записать размеры проданных к свадьбе колец, Эстас решил не откладывать дело на непонятный срок и купить Кэйтлин кольцо.
Мысленно выбирая камень, Эстас собирался выйти из ратуши, когда его окликнул до боли знакомый голос. Голос, который он не рассчитывал услышать до посмертия.
