— Да будет вам, дорогой мой, — усмехнулся Балетти, пристраивая руки на подлокотники кресла. — Вы уже пять лет занимаетесь этими темными делами, а в последние несколько месяцев делаете это особенно неприятным образом, прикрываясь нашей дружбой ради собственной выгоды. Вы думаете, от меня это могло ускользнуть? Я уж не говорю о тех письмах, которые вы посылаете Эмме де Мортфонтен, регулярно извещая ее о моих делах. Не пытайтесь отрицать, я их перехватываю.
— Хорошо, — сдался Больдони. — Так зачем же вам понадобилось именно сегодня вот этим письмом доносить на меня дожу?
— Зачем?.. — переспросил Балетти, встав с кресла и направляясь к окну.
На Венецию опускалась ночь, окутывая город тишиной. Даже пение птиц в этом мягком вечернем воздухе сделалось приглушенным. Балетти со вздохом повернулся к хозяину дома:
— Затем, чтобы вы не смогли отказаться от предложения, которое я намерен вам сделать.
— Так, стало быть, маркиз, речь идет о шантаже?
— Мне не нравится это слово, но оно и в самом деле подходит.
— У вас есть все. Что у меня может быть такого, что нравилось бы вам так сильно, чтобы вы до этого снизошли? Вы, человек, постоянно раздающий бедным то, чем владеете. Вы, столь милосердный ко всем. Вы, кого я представлял себе человеком без слабостей, безупречным и неуязвимым.
Балетти не удивился тому, что Больдони открыл малую часть его тайны. Он уже знал об этом из писем, которые тот посылал Эмме.
— У каждого из нас есть слабости, Джузеппе. У каждого. Но вы правы. Вы похитили у меня то, чего я желал. Я думал, вам это прискучит. Ничуть не бывало, и вы только что сами мне это подтвердили.
— Мария! — мгновенно понял Больдони. И вцепился обеими руками в подлокотники. — Почему именно она, маркиз? В Венеции нет ни одной женщины, которая не мечтала бы оказаться в ваших объятиях. Вы хотите таким способом наказать меня за предательство?
Балетти вздохнул. Ему не нравилось то, что он делал в эту минуту. Больдони был игроком, но он не был опасен.
— Я не сержусь на вас, Джузеппе. Конечно, у меня для этого есть все основания, но это не свойственно моей природе. Что же касается того, чтобы вредить вам ради собственного удовольствия — вы ведь сами сказали: если бы у меня была к этому склонность, я давно бы уже это сделал. Истина куда более неприятна. Я, как и вы, влюблен.
— Влюблены в Марию? — усмехнулся Больдони. — Я был прав, когда не хотел, чтобы вы встречались. Мой инстинкт меня не подвел.
— Поверьте, я сам весьма этим огорчен. Но это чувство очень давно меня не посещало, и я не могу решиться упустить его.
— Вы что же, думаете, она — рабыня, которую можно вот так просто уступить? Она не пойдет на подобную бесчестную сделку. Она меня любит.
— Я сумею ее от этого исцелить.
Больдони встал и потянулся за бутылкой портвейна, чтобы налить себе еще бокал. Когда он взял бутылку, рука его дрожала от ярости и обиды. Налив себе, он залпом проглотил вино и спросил:
— А что, если я откажусь?
— Тогда это письмо будет послано, и Республике станет известно, что за темные дела обделываете вы с вашим другом-послом. Сомневаюсь, чтобы все это понравилось Большому Совету. Вас арестуют, разжалуют и посадят в тюрьму после публичного суда, который как для вас, так и для Марии окажется непереносимым. А я сумею ее утешить.
— Таким образом, получается, вы не оставляете мне выбора? — хрипло проговорил Больдони.
— Вы оправитесь от этого. Вам всегда это удавалось. Мне — нет. Взамен я согласен забыть то, что мне известно. Поверьте, закрыть глаза на ваше предательство мне так же нелегко, как вам — потерять Марию.
— Идите к черту, Балетти! Но окажите мне милость, пусть она не узнает о том, к чему вы меня принудили.
— Все будет сделано так, как вам будет угодно. Даю вам неделю на то, чтобы подстроить игру, в результате которой она от вас отдалится. Завтра я сообщу вам условия.
И Балетти ушел, не желая усугублять страдания Больдони. Он знал, что тому действительно больно.
— До свидания, — только и сказал он, выходя из комнаты. И отправился домой.
Больдони ничего не ответил. Едва за гостем закрылась дверь, он снова схватил бутылку портвейна и на этот раз опустошил ее.
— Наконец-то, Мария! Наконец-то мы с вами… — тихо проговорил маркиз де Балетти.
У него был совершенно особенный тембр голоса, она узнала бы из тысячи этот удивительно низкий тягучий бас.
— Я так давно на это надеялась, маркиз, — ответила она в восторге оттого, что Больдони наконец-то исполнил ее прихоть.
— Вам не следовало этого делать, Мери Рид, — прошептал Балетти ей в самое ухо.
Она замерла, мгновенно оледенев.
Ради того чтобы доставить любовнику удовольствие, она позволила закрыть себе лицо маской и привязать себя. Обнаженной. Стоя. Руки, поднятые над головой, были подтянуты шелковыми шнурками к крюку, вбитому в потолок маленького будуара в доме Больдони. С тех пор как она потребовала приобщить ее к чувственным играм Венеции, тот приучал ее их любить.
