Лазарет оказался так похож на те, что она видела на кораблях! Пусть вместо деревянных потолка и переборок здесь была натянута ткань, зато стоны раненых и запахи — крови, гноя, обожженной раскаленным железом плоти — были точь-в-точь такие же. Только запах спиртного, которое и тут, и там давали несчастным, чтобы те могли вытерпеть боль, отличался…
Она стала осматриваться в лазарете, где уже насчитывалось, наверное, не меньше нескольких сотен раненых, а новые все прибывали и прибывали. А известно ведь, что в лагерь доставляют только не сильно задетых пулей, штыком или ядром! Остальных, то есть раненных смертельно и тех, кто не выдержит переноски, оставляли умирать или оперировали прямо на поле брани. Если повезет, один из священников, католический или протестантский, — а они бродили после боя по всей этой изрытой снарядами и залитой кровью равнине, — проводит умирающего в последний путь.
После боя… после этого кровопролития уже не было двух противоборствующих лагерей, теперь под бесстрастным небом расстилался гигантский оссуарий, огромная гора трупов и полутрупов, над которыми кружили стервятники.
Спаситель Мери лежал в нескольких шагах от нее, кривясь от боли, однако не позволяя себе ни единого стона. Полевой хирург собирался осматривать его рану.
Мери, дожидаясь своей очереди, подошла ближе и спросила:
— Ранение тяжелое?
— Прорвемся, не бойся! — через силу улыбнулся ей спаситель. — До свадьбы заживет!
Мери встала перед ним, а раненый приподнялся на локтях.
— Вот дерьмо! Это мне штыком так все тут разворотили, — сказал он.
— Перестань вертеться, Никлаус Ольгерсен, — проворчал хирург. — Мне надо прижечь твою рану.
— А, будь ты проклят, брадобрей чертов! — выругался Никлаус, выхватывая из руки санитара протянутый ему небольшой прямоугольник твердой кожи, чтобы тотчас крепко зажать его между зубами.
Мери затаила дыхание, не в силах отвести взгляда от происходящего. Лоб Никлауса усеяли капли пота, в глазах стояли непролитые слезы, щеки пылали — с такой силой он сжимал челюсти, казалось, вот-вот взорвется и разлетится на кусочки. Хирург обкромсал рваные лоскутки кожи вокруг раны, вычистил ее и прижег раскаленным железом: рана оказалась глубокой, и без этой варварской операции там угнездилась бы инфекция и неминуемо началась гангрена.
Пока Мери страдала, глядя на страдания спасшего ее красавца, фельдшер подошел и к ней самой, чтобы заняться ее царапиной. Девушка встала, потянулась было снять сорочку, но вовремя сообразила, что таким образом сразу выдаст себя. Мигом отрезвев, скинула продырявленный плащ и резким жестом разорвала рукав сверху донизу.
— Вижу, и ты времени даром не терял! — усмехнулся Ольгерсен, лицо которого потихоньку возвращало себе нормальный цвет. — А звать-то тебя как?
— Мери Оливер Рид. Спасибо, что спас меня!
— Да брось ты! — смутился Никлаус. — Проезжал мимо и… ну я же видел, что происходит! Ты на моем месте сделал бы то же самое…
Мери еле удержалась, чтобы не закричать в ответ: нет, ты что, я совсем не такая хорошая! На его месте она ускакала бы, даже и не подумав остановиться. А Ольгерсен явно из другого теста. Из того же, что и Корнель. Тот тоже никогда не бросит товарища, если может его спасти.
Ей вдруг стало стыдно: нельзя же быть такой эгоисткой! Скорчила гримасу — нет, не от боли в плече, от боли душевной.
— Постараюсь отплатить тебе тем же, — пообещала она Никлаусу, рану которого уже заканчивали бинтовать.
— Уж лучше постарайся не дать себя прикончить! — снова усмехнулся тот. — Тем более что ты давно стал легендой…
— Какой еще легендой?
— Какой-какой… Спасая тебя, я не знал, кто ты есть, но на самом деле твое имя и чудеса, что ты творишь, известны всему полку.
Мери обомлела. А фельдшер, помешав ей двинуться, удивленно спросил:
— Значит, это ты — чокнутый?
— Вот видишь! — обрадовался Ольгерсен.
— Вижу… как не видеть… — притворно нахмурилась Мери.
— На тебя даже ставки делают! Эх, если б я только знал… — протянул он, и в глазах его блеснул задорный огонек.
— Ха! — отозвался фельдшер, накладывавший повязку «чокнутому». — Дело поправимое… Что ты, что он — верные кандидаты на тот свет, если судить по вашему поведению. Оба ненормальные. Рано или поздно встретитесь в аду!
— Слушай, а это правда… ну, насчет того, что оба? — не обращая внимания на лекаря, спросила Мери.
Ольгерсен выпрямился во весь рост и потянулся, продемонстрировав настолько красивое мускулистое тело, что Мери разволновалась чуть не до обморока.
— Бог свидетель, — отвечал Никлаус, даже и не подозревавший, какое произвел впечатление, — у меня есть, конечно, кое-какие задатки, позволяющие составить тебе конкуренцию. Хотя, думаю, все-таки сделать это было бы нелегко. Даром что рядом со мной ты кажешься просто-таки тщедушным малышом…
Действительно, когда Ольгерсен встал, оказалось, что Мери едва достает ему до плеча.
— Слушай, Никлаус, ты бы вел себя поспокойнее хоть какое-то время! — проворчал хирург, собираясь уже отойти к другим раненым. — Если загрязнишь рану, она от инфекции воспалится, и я вынужден буду ампутировать тебе ногу.
