– А ведь верно! – обрадовался Волынский такому предложению. – Сие императрицу может немало порадовать.
– Ты сам Петрович о нефти понятие имеешь! Все это я уже изобразил на рисунках. Сможешь сам посмотреть, – ответил Еропкин.
–И стихи надобны, Артемий Петрович, – подсказал Татищев. – Стихи к шутовской свадьбе. То я сам могу написать.
– Стихи? – задумался Волынский. – И сие идея неплохая. Пусть к восторгам огневым и пиитические восторги добавятся. Но писать не ты, Василий Никитич, станешь. То Васька Тредиаковский сделает. Он ведь себя первым пиитом16 России почитает. Вот и пусть покажет, на что способен.
– Кстати, по Петербургу стихи некие ходят, Артемий, – сказал де ла Суда. – И в тех стихах Тредиаковский над тобою насмехается.
– Что? – Волынский посмотрел на де ла Суду. – Что за стихи такие? Я ничего про сие не слышал, Жан.
– Стихи сии тебя казнокрадом и мздоимцем рисуют. И Тредиаковский написал их в угоду врагам твоим, Артемий. Так что можно ли обращаться к Тредиаковскому за стихам к свадьбе шутов? Станет ли писать? Он сейчас спором с молодым пиитом Ломоносовым занят. Тот оду на взятие Хотнина русскими войсками написал слогом новым. Слог тот ямбом зовется. Тредиаковский же токмо хореею предпочтение отдает.
– Станет писать! – проговорил кабинет-министр. – Еще как станет. Я его заставлю те стихи написать к свадьбе шутовской. Хватит ему одами да пасквилями погаными баловаться.
– Осторожнее, Петрович! – предупредил Волынского Татищев. – Тредиаковский профессор Академии.
– И что с того? Что мне профессор? Коли он на князя Куракина работает и пасквили про меня писать осмеливается! Я его на место поставить сумею.
– Ох, и горяч ты, Артемий Петрович. То тебя до добра не доведет….
***
Год 1739, ноябрь, 14-го дня. Санкт-Петербург.
Во дворце. Волынский и Тредиаковский.
Кабинет министр Артемий Волынский в серебристом кафтане с орденской лентой через плечо, со многими орденами, среди коих портрет императрицы Анны в бриллиантах был, появился в приемной герцога Бирона неожиданно. В руках он трость с серебряным набалдашником держал.
Никто и предположить не мог, что кабинет-министр сюда заявиться.
В приемной у Бирона собралось человек десять просителей, что искали покровительства герцога Курляндского. И был среди них пиит российский Василий Тредиаковский.
Герцога Эрнеста на месте не было, и слуга попросил гостей обождать его светлость. Как только он вернется из манежа то всех примет. Бирон всегда помогал просителям и постоянно жертвовал определенные суммы денег. Например, Тредиаковский, почти ежемесячно клянчил ну него рублики. Имея годовое жаловании в Академии в 350 рублей он пришел просить у Бирона еще 300, надобных ему для публикации его труда противу Ломоносова.
Волынский, осмотревшись, сразу к пииту направился.
– Ты уже здесь, гнида затерялся? – грубо спросил он пиита. – Али думал не найду тебя?
Тредиаковский поднялся со своего стула и спросил:
– Вы сие ко мне говорить изволите, сударь?
– К тебе, гнида, к тебе. Тебе передали мой приказ явиться ко мне?
– Передали, но вы сударь, не мое начальство, и ваши приказы для меня ничто. Да и стихов к свадьбе шутовской я писать не стану. Мой талант не для подобного писания. У меня высокий штить, сударь!
– А про меня пасквили мерзостные ты писать способен?! – Волынский вдруг замахнулся тростью и ударил пиита по плечу. – Вот тебе за то награда! Вот! Вот!
Удары посыпались на Тредиаковского градом.
– Ты станешь писать то, что я прикажу тебе писать! Станешь! Станешь!
Все были удивлены поведением кабинет-министра. Этого никто из посетителей приемной Бирона не ожидал. Нанести побои кому-то в покоях герцога Курляндского – значило оскорбить самого герцога.
В разгар расправы над пиитом, в приемной появился Пьетро Мира. Он увидел, как Волынский избивает кого-то, и схватил его за руку. Тот почувствовал железные пальцы на своем запястье.
–Кто посмел? – зарычал Волынский.
– Вы слишком увлеклись, сударь, – по-русски ответил Мира и отпустил руку кабинет-министра. – Это приемная светлевшего герцога Бирона, обер-камергера двора ея императорского величества.
– Я кабинет-министр!
– И это дает вам право на бесчинство? – совершенно спокойно спросил Пьетро.
– А ты как смеешь, шут, учить меня приличиям? Много возомнил о себе? Али по палке соскучился?
– Меня, сударь, палки не берут. Я на палки могу статью ответить. А сталь не переварит ваш сиятельный желудок! Так что не грозите мне, сударь. А за бесчинство свое вы перед его светлостью герцогом ответите.
Волынский не осмелился ударить шута. Педрилло вызывал страх у многих. На него поднять руку мог лишь тот, кто не знал кто он такой. Как было в случае с поручиком Булгаковым.
Кабинет-министр повернулся к Тредиаковскому и сказал строго:
