Сигнальная ракета теперь сияла прямо над палубой «Ильи Погодина». Ее по-прежнему сносило к югу. Свечение уже нельзя было назвать ни резким, ни ярко-белым; оно приобрело какой-то желтоватый оттенок и стало мерцать и мигать. Сама горящая ракета была окутана дымом, из-за чего на зеркальной поверхности айсберга заиграли причудливые тени, искореженные и согбенные, и продолжающие извиваться и ломаться еще и еще.
— Те, кто в силах, сумеют, — возразил Горов.
— Наверное, — не стал стоять на своем Жуков. — Я понимаю, что это возможно. Более того, я сам, пожалуй, сумею, если будет надо,
— ...За это время необходимо успеть до взрыва. Если мы обернемся с высадкой и эвакуацией и до взрыва останется хоть час, то полярников можно будет поздравить с невероятно счастливым везением, — закончил Горов мысль своего первого помощника, заодно давая тому понять, что спорить не о чем.
Надвигалась полночь. Стремительно и неумолимо.
Сигнальная ракета, моргнув, погасла.
Семичастный упорно продолжал водить лучом фонаря туда-сюда, отыскивая хоть какую-никакую площадку возле ватерлинии — уступ, трещину, пролом, — а вдруг они что-то так и не заметили?
— Давайте поглядим еще с наветренной стороны, — предложил Горов. — А вдруг там есть кое-что получше.
В пещере, в нетерпеливом ожидании новых сведений от Гунвальда, люди повеселели: все же замаячила надежда на избавление. И вместе с тем мучала боязнь: а вдруг подлодка не успеет добраться до полуночи. И все то умолкали, то, казалось, говорили в голос, и все сразу.
Выждав, пока под сводами опять раздался всеобщий гомон, и убедившись, что все настолько отвлечены спором, что до него никому нет дела, Харри негромко извинился, сообщив, что ему якобы понадобилось выйти в уборную. Проходя мимо Пита Джонсона, он шепнул:
— Выйдем, потолковать надо.
Пит только изумленно заморгал.
Бросая эту реплику, Харри шагал как ни в чем не бывало, ни на миг не сбавив поступи и даже не глянув на инженера. Так же, на ходу, он подтянул повыше маску, опустил на место очки, а потом вышел из пещеры. Согнувшись навстречу ветру и включив фонарик, Харри поплелся вдоль шеренги рокочущих снегоходов.
При этом он думал, что в баках аэросаней осталось не так уж много топлива. Того и жди, вот-вот двигатели станут глохнуть друг за другом. И уже совсем скоро. Значит, света не станет. И тепла тоже.
За снегоходами была площадка, которую они выбрали на роль сортира временного лагеря. Она была укрыта между параллельными стенками П-образной ледяной гряды, возникшей из нагромождения ледяных обломков, которые смерзлись между собой и с застрявшим на них и между ними снегом. Гряда возвышалась метра на три, и до надувных домиков, которые сейчас стали руинами, от площадки внутри огромного ледяного "П" надо было пройти метров восемнадцать-двадцать. Харри вовсе не испытывал в этот самый момент потребности облегчиться, но что еще, как не зов природы, могло убедительнее всего и удобнее всего оправдать уход из пещеры и, стало быть, отрыв от товарищей? Он добрел до пустого пространства между рогами месяцеподобного тороса, сбившего спесь с ветра, сопротивляясь ему, и прошаркал к тыльному закутку этого чуланчика, хранившего в себе относительный мир и покой, и там уже остановился, спиной к гряде.
Так он стоял и размышлял, думая о том, что, может быть, здорово ошибается насчет Пита Джонсона. Чужая душа — потемки. Не про то ли он напоминал Брайану, втолковывая тому, что никогда нельзя быть вполне уверенным насчет того, что творится в уме и сердце другого человеческого существа. Друг, любимая, словом, даже существо известное, изученное, проверенное и доверенное может вдруг оказаться непостижимым, обнаруживая в себе и обнажая перед другими темные вожделения и низменные страсти. Да, всяк из нас — тайна внутри тайны, упрятанной в загадку. По ходу длящейся всю его жизнь погони за приключениями Харри, волей судьбы и случая, выполнял, одна за одной, по очереди, разные работы, сходящиеся между собой в том, что всегда круг будничного, повседневного общения Харри ограничивался столь малым числом людей, что вряд ли такое было бы возможно в любой другой профессии. Так что, принимая очередной брошенный ему вызов, Харри знал: противником будет не другой человек — такого не бывало, но — всегда — сама мать-природа. А природа бывает противником трудным и упорным, но не ведает вероломства: она зачастую — могуча и беззаботна, но в ее кажущейся жестокости нет злого или заднего умысла; в любом поединке с нею Харри мог не опасаться проиграть из-за коварства, обмана или предательства. И тем не менее он осмелился пойти на риск конфронтации с Питом Джонсоном.
