— Ты не пизди главному. Мудаки. Вы не врубаетесь ни хуя. — Он отхлебнул из бутылки. — У чеченов дохлых мозг знаешь какой был? Как сыр швейцарский. С дырами. Вот такими. От чего? От дури. Понял?
— Ты уже рассказывал. — Гена сунул в рот жвачку. — Кел, а от пива печень жиром заплывает.
— Задумайся, на хуй. Предупредил. В последний раз.
Кела вышел.
— Ой, бля… — вздохнул Гена. — Как давёж надоел. Бля, чего они на Качалове так помешаны? Витек, Шпала, Бомбер, — они ж тупота, все с двумя извилинами, понятно, чего им не качаться. Но Кела-то — умный. Он книг больше прочел, чем они все. И туда же — здоровое тело, бля, здоровый дух. И мне, бля, каждое утро гантели эти вонючие в постель сует! Представляешь? Я сплю, бля, а он — под жопу мне гантели! Дурдом…
Лапин смотрел в экран. Встал:
— Ушел я.
— Чего ты?
— Дело есть еще…
— Лап, чего ты сегодня такой?
— Какой?
— Ну… как побитый?
Лапин глянул на него и рассмеялся. Приступ истерического смеха заставил его согнуться.
— Ты чего? — не понимал Гена. Лапин хохотал. Гена смотрел на него.
С трудом Лапин успокоился. Вытер выступившие слезы. Тяжело вдохнул:
— Все… ушел.
— А пивняк?
— Какой?
— Ну, ты же в пивняк меня позвал?
— Пошутил.
— Ну и шутки у вас, малэчык.
Лапин вышел.
На улице стемнело. И подморозило. Лужи потрескивали под ногами.
Лапин добрел до своего подъезда. Вошел. Вызвал лифт. Посмотрел на стену. Там были знакомые граффити. Две из них — ACID ORTHODOX и РАЗРУХА-97 принадлежали Лапину. Он заметил новую надпись: УРАЛ, НЕ БОЙСЯ ПРОСНУТЬСЯ.
Черный фломастер. Аккуратный почерк.
Белая «Волга». Свернула на лесную дорогу. Проехала триста метров. Свернула еще раз. Встала на поляне.
Березовый лес. Остатки снега. Утреннее солнце.
Из кабины вышли двое.
Ботвин: 39 лет, полный, блондин, голубые глаза, добродушное лицо, спортивная сине-зеленая куртка, сине-зеленые штаны с белой полосой, черные кроссовки.
Нейландс: 25 лет, высокий, худощавый, блондин, решительно-суровый, голубые глаза, острые черты лица, коричневый плащ.
Они открыли багажник. Там лежала Николаева: 22 года, смазливая блондинка, голубые глаза, короткая лисья шуба, высокие сапоги-ботфорты черной замши, рот залеплен белым пластырем, наручники.
Вытащили Николаеву из багажника. Она сучила ногами. Подвывала.
Нейландс достал нож. Разрезал шубу на спине. И на рукавах. Шуба упала на землю. Под шубой было красное платье. Нейландс разрезал его. Разрезал лифчик.
Средних размеров грудь. Маленькие соски.
Подвели к березе. Стали привязывать.
Николаева нутряно завопила. Забилась в их руках. Шея и лицо ее побагровели.
— Не туго. Чтоб дышала свободно. — Ботвин прижимал дергающиеся плечи к березе.
— Я туго не делаю. — Нейландс сосредоточенно работал.
Закончили. Ботвин достал из машины продолговатый белый футляр — холодильник. Открыл. Внутри лежал ледяной молот: аккуратная увесистая головка, деревянная рукоять, сыромятные ремешки.
Нейландс вынул из кармана рублевую монету:
— Орел.
— Решка, — примеривался к молоту Ботвин. Нейландс подбросил монету. Упала. Ребром в снег.
— Вот тебе, бабушка, и женский день! — засмеялся Ботвин. — Ну что, вторую?
— Ладно, — махнул рукой Нейландс. — Стучи.
Ботвин встал перед Николаевой.
— Значит, детка моя. Мы не грабители, не садисты. И даже не насильники. Расслабься и ничего не бойся.
Николаева скулила. Из глаз ее текли слезы. Вместе с тушью ресниц. Ботвин размахнулся:
— Гово-ри!
Молот ударил в грудину. Николаева крякнула нутром.
— Не то, детка, — покачал головой Ботвин. Размахнулся. Солнце сверкнуло на торце молота.
— Гово-ри!
Удар. Содрогание полуголого тела.
Ботвин и Нейландс прислушались.
Плечи и голова Николаевой мелко дрожали. Она быстро икала.
— Мимо кассы, — хмурился Нейландс.
— На все воля Света, Дор.
— Ты прав, Ыча.
В лесу перекликнулись две птицы. Ботвин медленно отвел в сторону молот:
— Детка… гово-ри!
Мощный удар сотряс Николаеву. Она потеряла сознание. Голова повисла. Длинные русые волосы накрыли грудь.
Ботвин и Нейландс слушали.
В посиневшей груди проснулся звук. Слабое хорканье. Раз. Другой. Третий.
— Говори сердцем! — замер Ботвин.
— Говори сердцем! — прошептал Нейландс. Звук оборвался.
— Было точно… подними голову. — Ботвин поднял молот.
— Сто процентов… — Нейландс зашел сзади березы. Приподнял голову Николаевой, прижал к шершавому холодному стволу. — Только — деликатно…
— Сделаем… — Ботвин размахнулся. — Гово-ри!
Молот врезался в грудину. Брызнули осколки льда.
Ботвин прильнул к груди. Нейландс выглянул из-за березы.
— Хор, хор, хор… — послышалось из грудины.
— Есть! — Ботвин отшвырнул молот. — Говори, сестричка, говори сердцем, разговаривай!
— Говори сердцем, говори сердцем, говори сердцем! — забормотал Нейландс. Стал суетливо рыться по карманам: — Где? Где? Куда… ну где?
— Погоди… — захлопал себя по карманам Ботвин.
— Тьфу, черт… в машине! В бардачке!
— Блядь…
Ботвин метнулся к «Волге». Поскользнулся на мокром снегу. Упал. На грязную бурую траву. Быстро подполз к машине. Открыл дверь. Выдернул из бардачка стетоскоп.
Звук не прерывался.
— Скорей! — выкрикнул Нейландс фальцетом.
