— У него горе?
— Да, горе. Шестьдесят девять тысяч долларов перевели, и не знает кто! Горе горькое, блядь! — зло усмехнулся Виноградов, теряя терпение. — Борьк! Н у, хватит, в самом деле! Хватит!! Боря!! Стоп! Молчать!!
Он стал бить Боренбойма по щекам. Тот завыл сильнее.
— Нет, это черт знает что! — Виноградов встал с колен, сунул руки в карманы.
— А может, коньяку? — предложила секретарша.
— Черт, щас все сбегутся! Тань, вызывай «неотложку». Пусть ему вколют в жопу чего-нибудь… я не могу это слышать. Я не могу это слышать!
Он сел на стол. Оглянулся, ища сигареты. Вспомнил, что бросил. Махнул рукой:
— Начался денек, еби твою…
Секретарша взяла трубку телефона:
— А что сказать, Матвей Анатольич?
— Скажи, что… человек потерял…
— Что?
— Покой! — раздраженно выкрикнул Виноградов.
Лапин брел от метро «Библиотека имени Ленина» к старому зданию МГУ. На плече висел рюкзак. С хмурого неба сыпалась мелкая снежная крупа.
Лапин вошел в решетчатые ворота, глянул в сторону «психодрома» — небольшой площадки возле памятника Ломоносову. Там стояла группа студентов с бутылками пива. Двое из них, худощавый сутулый Творогов и маленький длинноволосый Фильштейн , заметили Лапина.
— Лапа, иди к нам! — махнул Фильштейн. Лапин подошел.
— Чего это ты так рано? — спросил Творогов.
Фильштейн засмеялся:
— Лапа по нью-йоркскому времени живет! Господин Радлов спрашивал про тебя.
— Да. Типа: где зажигает мой любимец? — вставил Творогов.
— Чего? — хмуро спросил Лапин.
— У тебя похмелье, Лап? Курсовик принес?
— Нет.
— И мы нет!
Фильштейн и Творогов засмеялись.
— Дай глотнуть. — Лапин взял бутылку у Творогова, отпил. — Рудик здесь?
— Не знаю, — закурил Творогов.
— В «Санта-Барбаре» посмотри.
— Слушай, это правда, что у него предки в какой-то секте?
— Кришнаиты, по-моему, — выпустил дым Творогов.
— Не, не кришнаиты, — мотнул кучерявой головой Фильштейн. — «Брахма Кумарис».
— А это чего такое? — Лапин вернул бутылку Творогову.
— Брахма — один из богов индийского пантеона, — пояснил Фильштейн. — А что такое «Кумарис» — спроси у Рудика. Они каждый год в Гималаи ездят.
— И он тоже?
— Ты что! Ему это до фонаря. Он на металле торчит. С Пауком туcуется. А чего ты? Интересуешься?
— Так, немного.
— Ты чего, Лап, поддавал вчера или трахался?
— И кололся тоже. — Лапин направился ко входу.
Вошел. Поднялся на второй этаж. Прошел пустую курилку. Зашел в распахнутую дверь мужского туалета. Там никого не было, кроме горбатой уборщицы неопределенного возраста. На грязном полу в луже мочи лежала перевернутая урна. Окурки, банки из-под пива и другой мусор валялись рядом. Уборщица шваброй сдвигала мусор к помойному ведру. Лапин недовольно прищелкнул языком. Заметив его, горбунья укоризненно покачала головой:
— Вот свиньи-то. Гадят и гадят. Сердца у вас нет.
Лапин вздрогнул. Рука, придерживающая лямку рюкзака, разжалась. Рюкзак соскользнул с плеча, упал на пол. Лапин всхлипнул. Глаза его стремительно наполнились слезами.
— Нет! — выдохнул он.
Открыл рот и издал протяжный жалобный вопль, зазвеневший в пустом туалете и вырвавшийся в коридор. Ноги Лапина подкосились. Он схватился за грудь и рухнул навзничь.
— Оооо! Оооо!! Ооооо! — протяжно завыл он, суча ногами.
Уборщица злобно уставилась на него. Поставила швабру в угол. Обошла Лапина, проковыляла в коридор. К туалету шли трое студентов, привлеченные криком.
— Бабуль, чего там? — спросил один.
— Опять наркоман! — возмущенно смотрела на них уборщица. — Кто теперь тут учится? Пидарасы да наркоманы!
Студенты обступили Лапина. Он стонал и плакал, изредка протяжно вскрикивая.
— Бля. Ломка типичная, — заключил один из студентов. — Вов, позвони 03.
— Я мобилу не взял. — Жевал другой. — Эй, у кого мобила есть?
— Ой, чего это с ним? — заглянула девушка, вышедшая из женского туалета.
— Есть мобильный?
— Да.
— Набери 03, вишь, ломает его.
— Жень, а может, не надо? — засомневался один из студентов.
— Вызывай, дура, он тут загнется! — зло вскрикнула уборщица.
— Пошла ты… — Девушка набрала 03. — А чего сказать-то?
Студент выплюнул жвачку:
— Скажи: мальчик хочет в Тамбов.
Просторная белая палата с широкой белой кроватью. Белые жалюзи на окнах. Букет белых лилий на низком белом столе. Белый телевизор. Белые стулья.
В кровати спали Лапин, Николаева и Боренбойм. Лица их были сильно измождены: синяки под глазами, желтоватый цвет ввалившихся щек.
Дверь бесшумно отворилась. Вошел тот самый полноватый и сутулый врач. Стал приоткрывать жалюзи. Вслед за ним вошли Мэр и Уранов. Встали возле кровати.
Дневной свет заполнил палату.
— Но они еще крепко спят, — произнесла Мэр.
— Сейчас проснутся, — с уверенностью произнес врач. — Цикл, цикл. Слезы, сон. Сон и слезы.
— Была проблема с парнем? — спросил Уранов.
— Да. — Врач сунул руки в карманы голубого халата. — Этих двух, как обычно, отправили в пятнадцатую. А его приняли сперва за наркомана. Ну и пришлось повозиться с переводом.
— Он правда кололся?
— На левой руке след от укола. Нет, он не наркоман.
