Вот только сам Яр отчего-то считал иначе, и этого колдунья тоже не могла, да особенно и не старалась, понять. Он истово, всей душой ждал встречи, она почти слышала это устремление. Даже летом, когда Зимерзла уходила подальше от человеческих поселений высоко в горы, а сам бескрылый ангел, казалось, полностью погружался в какие-то скучные человеческие заботы, даже тогда не было дня, когда он не вспоминал бы о ней. Что уж говорить о зимах, когда сам воздух был наполнен ее дыханием, а у людей появлялось больше свободного времени, особенно по вечерам… Это бесконечное чувство, когда тебя ждут, безмолвно зовут – раздражало. Всему должен быть предел, даже легкомыслию! Ведь Ярису оказывалось недостаточно просто видеть ее, если Зимерзла все-таки появлялась – хотя он знал, что каждое ее прикосновение укорачивает жизнь, знал, что для хозяйки зимы ровным счетом ничего не значат все эти стандартные человеческие знаки внимания… глупо было даже утомлять бесконечным напоминанием, он и сам прекрасно все понимал. Но вел себя так, словно все это ничего и не значило – всего-то раз уточнил, не неприятно ли это ей самой. Ей самой было все равно, однако, наверное, стоило солгать, сделать вид, что будто человеческое тепло ее раздражает, если это заставило бы его быть сдержанней… но в голову почему-то не пришло. Обманывать из соображений заботы, как это не так уж редко делали люди – да и одна из ее сестер неплохо это умела – тоже казалось ведьме совершенно бессмысленным. В общем-то, в ее планы и не входило о ком-то заботиться: если Яру не жаль жизни, как не было жаль бессмертия, что же, это его право. А она… ей не были неприятны его чувства. Ведьма как-то слышала сказку о художнике из мира Мелоди, ухитрившемся полюбить собственную работу – не то картину, не то статую. Наверное, этим любящим не так уж важно, способен ли объект ответить на их чувства. Не Зимерзле было обо всем этом судить.
– Ты как будто бы грустишь, Зимушка…
– Понятия не имею, с чего ты это взял! – кончиками пальцев в рукавице отводя ладонь мужчины от своего лица, ведьма встретилась с ним взглядом. Яр все еще был красив, хотя минувшие пять лет состарили его как десять, если не пятнадцать: волосы утратили цвет густого золота и стали бледно-русыми, вокруг янтарных глаз разрасталась паутинка морщин, выветренных вьюгами и морозным воздухом. Впрочем, даже морщины выдавали в Яре человека, который улыбается гораздо чаще, чем хмурится, а сами глаза и не думали расставаться с солнечной ясностью, словно где-то внутри его сохранился свет утерянных крыльев.
Зимерзла никогда ни о чем не грустила. Если она правильно понимала значение этого чувства, оно было сродни сожалению, в принципе, знакомому ей, хотя и довольно редкому впечатлению. Колдунье не столь уж о многом имело смысл сожалеть, разве что о божественной силе, которая предательски ускользнула от нее и ее сестер – и то лишь потому, что не удалось отомстить тем, из-за кого это произошло, лишь потому, что больше ничего не оставалось. Но даже об этом она никогда не стала бы грустить.
Наверное, Ярис просто был в чем-то сумасшедшим. Даже для ангела. Других причин того, чтобы платить огромной силой и бессмертием за жизни людей, которые все равно, даже если повезет, двух-трех десятков лет не протянут, того, чтобы вдохновенно искать встречи с собственной смертью, чтобы смотреть ей в лицо с таким счастьем, как на мечту – быть просто не могло. Иногда люди искали смерти, считая, будто жизнь к ним еще менее милосердна, но ведьма и таких не могла бы назвать нормальными, кроме того, Яр точно не принадлежал к их числу. Он совершенно искренне любил жизнь, любил мир, любил этих своих людишек – пожалуй, куда сильнее, чем жизнь, мир и, особенно, люди того заслуживали. Абсурдом было сильнее всего этого полюбить смерть. Но постоянное, ровное свечение все равно оказалось слабее лихорадочных вспышек.
