Преодолев около 20 вёрст по весеннему бездорожью и благополучно перейдя железную дорогу, к вечеру 15 (28) февраля добровольцы подошли к станице Кагальницкой. На окраине селения, в окружении штаба при конвое генерал Корнилов впервые пропускал войска. Проходя мимо своего вождя, старшее поколение подтягивалось, а у молодёжи загорались глаза. «В Корнилове не было ни тени, ни намёка на бурбонство, так часто встречаемое в армии, – передавал своё впечатление от встреч с Лавром Георгиевичем Р. Б. Гуль. – В Корнилове не чувствовалось “его превосходительства”, “генерала от инфантерии”. Простота, искренность, доверчивость сливалась в нём с железной волей, и это производило чарующее впечатление. В Корнилове было “героическое”. Это чувствовали все и потому шли за ним слепо, с восторгом, в огонь и воду»[110].
16 февраля (1 марта) армия провела в Кагальницкой, а на следующий день, преодолев 27 вёрст, перешла в Мечетинскую, где провела днёвку 17–18 февраля (2–3 марта). За время движения от станицы Ольгинской штаб армии получил дополнительные сведения о районе северных зимовников, располагавшихся западнее Великокняжеской. Они подтвердили опасения командования – зимовники оказались бедны на продовольствие, топливо и жилые помещения, к тому же разбросаны на большие расстояния, что осложняло связь.
На основании полученных уточняющих сведений главнокомандующий принял окончательное решение идти прямо на Екатеринодар и отправил генералу Попову предложение присоединиться к Добровольческой армии. Через 2–3 дня донской отряд ответил отказом, мотивируя его стремлением донцов не покидать пределы Донской области и дожидаться пробуждения казачества на зимовниках.
Отказ этот произвёл на многих добровольцев удручающее впечатление. Дробление и без того немногочисленных сил значительно ослабило лагерь контрреволюции. К тому же без 1500 шашек донцов почти не имевшая кавалерии Добровольческая армия в значительной степени лишалась возможности маневрировать, превращаясь в прикрытие своего многочисленного обоза. К тому же 5 орудий и 40 пулемётов «степного отряда» существенно увеличивали шансы генерала Корнилова пробиться к Екатеринодару до ухода из него Кубанской армии. В этом случае добровольцам не пришлось бы штурмовать столицу Кубани, избегнув многих жертв.
Некоторые добровольцы считали, что не последнюю роль в отказе донцов сыграло честолюбие генерала Попова. Конечно, во имя общего дела и азбучной военной истины – единоначалия рано или поздно генерал Корнилов потребовал бы подчинить себе «степной отряд». В итоге отказа донцов в дальнейшем оба отряда потеряли связь друг с другом и действовали полностью самостоятельно.
Решение генерала Корнилова идти на Кубань в добровольческой среде считалось наиболее целесообразным, и уход в сторону отряда генерала Попова впоследствии часто вспоминался добровольцами недобрым словом. Приведём мнение на этот счёт первопоходника-корниловца М. Н. Левитова: «…что мог сделать генерал Попов со своих зимовников и без базы? Действительность показала, что морально он, быть может, на какую-то часть Дона повлиял, но активности не проявил, потому что просто не мог её проявить. И выступил только тогда, когда “товарищи” допекли казаков»[111]. А в случае согласованных действий донцов и добровольцев под единым командованием генерала Корнилова «…Дон безболезненней сбросил бы с себя иго красных, а нам при обратном наступлении оказал бы неоценимую услугу полного разгрома армии красных, представляя собой враждебно-активный их тыл»[112].
В Мечетинской генерал Корнилов собрал всех командиров отдельных частей, чтобы сообщить о своём решении. Особенно его волновало настроение донских казаков Партизанского полка. Многие партизаны хотя и расстроились, что вынуждены покинуть пределы Донской области, но остались верны своему выбору – идти с Добровольческой армией.
В южных донских станицах казаки встречали добровольцев доброжелательно. Они ещё не знали бесчеловечных уроков гражданской войны, уроков мести, когда за радушный приём хлебосольные сельчане могли поплатиться не только имуществом, но и жизнью. Очень скоро кочующая армия столкнулась с этим диким явлением междоусобицы, «…за время похода много было пролито крови тех, кто так или иначе помогал “кадетам”, – с горечью свидетельствовал А. И. Деникин. – В станице Успенской, например, в апреле большевики повесили после нашего ухода хозяина одного дома только за то, что я – тогда уже командующий Добровольческой армией – останавливался у него»[113]. Вести о чинимых красными расправах быстро разлеталась по станицам, и, опасаясь навлечь на себя их гнев, казаки стали встречать добровольцев более сдержанно.
