— У тебя на лбу, у него — в глазах. Лоб-то замотан, не видать, — стражник придушил смех. — Я людей насквозь вижу. За годы на страже чего только не насмотришься. Человек только подходит к воротам, а мне уже видно, что у него за пазухой.
— Гляди, жизнь в стражниках не откукуй, прозорливый наш, — Сивый подмигнул старику.
— Меня, между прочим, в ключари двигали, — горько усмехнулся Косарик. — Старый-то проворовался. Даже на посадничий двор не пускает, сволота. Ворует, по-черному. Боится.
— Тебя что ли? — Стюжень усмехнулся.
— Не. Сам по себе я нестрашный, — Косарик показал на себя, виновато развел руки в стороны. — Разницы боится. Как при нём посадское хозяйство колченожит, и как при мне побежит.
— А ты такой оборотистый?
— Хвастать не буду, но разницу между собственной мошной и городской, я понимаю лучше ключаря.
«Ладно, пора на боковую». Сивый показал на ложницу и устало потянулся всем телом.
— День в дороге, ночь — в тревоге, — кивнул старик. — Прямо с ног рубит. Устали.
— Отдыхайте. Полотенце у колодца, — хозяин показал рукой и исчез в доме.
— Я, кажется, стоя засну, — верховный потёр глаза, вставая с ложницы. — Прямо у колодца.
Безрод, осторожно ворочая скрипучий ворот, достал ведро воды.
— Уже и забыл, как это, когда вся рожа тряпьём замотана, — размотал тканину, намочил, потёр, выжал. — Держи меня, не то в ведро нырну.
— С тебя станется. Морской хозяин в дядьках, как никак, — Стюжень пристроил светоч в кольцо на колодезном вороте, совлек с себя рубаху, присоседился к ведру с другой стороны. — Чего уставился?
Безрод смотрел-смотрел, а потом вдруг хитро подмигнул.
— А давай, кто пузыри запустит дольше?
— Балда! Ты же фыркаешь, как тюлень! Всех кругом перебудишь! А разбудишь меньшого Косарика, чую, тебе же и убаюкивать придётся! И вообще…
— Что?
— Ты точно воевода? У тебя на самом деле своих двое? Малец, тебе сколько лет?
— А ты точно верховный ворожец? — Сивый зачерпнул в ладони воды, склонился над ведром, усмехнулся. — «Я бы сам встал, да боюсь переко…»
Стюжень, мрачно улыбаясь, положил ручищу Безроду на затылок и посунул в ведро. Тот не сопротивлялся и наружу не рвался, но когда через мгновение вода забулькала, и пошли донельзя довольные пузыри, старик за волосы вытянул Сивого наружу.
— Бу-бу-бу-бу-бу, — «страшный душегуб» надувал губы и в брызгах смешно косил снизу вверх.
— Цыц, бестолочь! — шикнул верховный. — Мальца разбудишь!
— Тот дядька с порубленным лицом победил, — старший сын Косарика, уже засыпая в колыбели, шепнул отцу на ухо. — Он смешнее пускал пузыри в ведре. А старый вообще не пускал. Я видел!
— Дядьку лихие ранили, — так же шепотом ответил стражник, подтыкая одеяльце. — Когда раны заживут, он будет ходить без повязки.
— У него старые рубцы, — отмахнул рукой мальчишка — ничего папка не понимает. — Все давно зажило. Вот такенные толстые! Как палец!
Косарик, тяжело сглатывая, вытер со лба испарину. Эко служивый тебя в пот швырнуло, сущее мгновение и ты весь мокрый. Весь! И внутри оборвалось, ровно в пропасть сбросили. Встать хочешь, а ноги не слушаются.
— Где рубцы? — спросил шепотом. Не оттого, что спят все, а разбудить жаль — просто голос от жути не идёт. Ужом выползает из глотки, такой же тягучий и неслышный.
Мальчишка нарисовал пальчиком прямо по лицу отца. Здесь, здесь, и здесь.
— А ещё тута, — показал на лоб.
— Показалось, — Косарик ухватился за последнюю надежду. — Светоч больно тускл. Видно плохо. Померещилось тебе, Пестря.
— Ничего не померещилось. У меня соколиный глаз, сам говорил.
— Да, говорил, — стражник, едва не подвывая от ужаса, взъерошил сыну вихор. — Спи…
А когда малец закрыл глаза, ещё долго сидел и про себя повторял: «волки», «волки»…
— А зря ты это сказал.
— Что? — Стюжень, кряхтя, устроился под одеялом поудобнее.
— День в дороге, ночь в тревоге.
— А что не так?
— Наоборот бы. Ночь в тревоге, день в дороге. Правильнее. Как бы лихо не подманил. Вторую ночь подряд веселье — это слишком.
Снилось и вовсе несусветное, будто Верна сидит у бабки Ясны, утреннее солнце брызжется светом аж с двух ладошек, только успевай щурится и отворачиваться, Жарик с мальчишками унёсся в лес, Снежок налопался до отвала, сопит себе в люльке, время от времени срыгивает и пускает во сне пузыри.
—…Всю душу себе вымотала! — ворожея постучала костяшками пальцев Верне по лбу.
— Ма, чую, что-то происходит! — благоверная заходила по горнице, время от времени встряхивая руками.
— Вон, тебя аж трясет, — Ясна усмехнулась.
— Честное слово, меча руки алчут. Или топора. Хочу вымахаться да забыться от усталости.
— Сотый раз повторяю, нечего тебе дёргаться.
— Ма, ты что-то знаешь! Вы со Стюженем последний раз долго говорили. О чём? И вид у тебя был невесёлый. Это его касается? Я ничего не знаю! На Большой Земле не бываю, с купцами не общаюсь, но точно знаю — кругом заваривается нехорошая каша. Мало нам напасти с мором!
Ясна глубоко вздохнула, взяла Верну за руки, подвела к окну, усадила у стены.
