Стюжень в сердцах стиснул Безродово плечо. Усилием воли сдержал возглас — весь в пар спустил.
— Сопишь, как старый бык.
— Не нравится мне это. Как пить дать, не гостинцы местным везут.
— Ждём.
Верховые разделились, один умчался, второй остался. Спешился, и будто из ниоткуда появился светоч, ровно под черной тканиной полыхал, а ту просто сдёрнули. Незнакомец открыл слюдяное оконце, бросил что-то в огонь, закрыл. Отошёл от светоча, осенился обережным знамением.
— Млеч, — буркнул старик.
Безрод молча кивнул. Хлопнул невидимый в ночи парус, чернота родила темень — из непроглядного мрака на берег вынесло смоляную глыбу, и как старик ни вглядывался, глаз не зацепился даже за малейшее светлое пятнышко, а хотя бы с ладонь величиной. Ровно выварили ладью в смоле да сверху угольной пылью присыпали.
— Пошли, гостенёчки, — Сивый кивнул вперёд.
Первый спрыгнул наземь, да и спрыгнул примечательно, не сказать странно. То ли морским ходом растрясло, может ещё что, только на ногах гостенёк не устоял. Неуклюже повалился, какое-то время ворочался на песке, потом с трудом встал. Видно было плохо, кто такой, во что одет, здоров или хлипок — ничего. Просто черная тень в белой пене волн. Безрод нахмурился, повёл плечами, точно зазнобило на сыром морском ветру.
— Ворожбой, твою мать, несёт, — верховный едва ствол древесный в щепы не смолол, аж кора посыпалась. — Ох, нечисто тут!
— Второй пошёл… третий…
Беглецы, затаив дыхание, смотрели и считали: тридцать пять колченогих сошло на берег, один к одному, будто брагой залиты до самых ушей, да такой едкой, что кости к злобогу растворила, идут, ровно опилками набиты. Ноги подгибаются, руки висят, чисто плети, через шаг спотыкаются.
Обладатель низкого голоса поднял с земли светоч, осветил неуклюжее воинство, и вот когда старик в ужасе прошептал:
— Трекляти твою печёнку да с подвывертом!
— Шагов на полста уйдут, кормчего разговорю, — Сивый кивнул на ладью. — Скоро снимутся. Этих ждать не станут, как пить дать.
— А вдруг тот, со светочем услышит?
— Я тихонько. Ладью привёл настоящий кормчий. Не из этих.
Сивый обнажил меч, облапил кинжальным хватом, лезвие спрятал под руку.
— В стволах крадись, пока напротив ладьи не станешь. Беги резко. Полхода у тебя земля, полхода — песок. Малость подвязнешь, да ничего. Их там немного. Прыгай на палубу в середине, там борт ниже. Пошёл.
Безрод усмехнулся, кивнул и тише лёгкого дыхания нырнул в темень. Старик смотрел, как длинной вереницей млеч уводит неуклюжее воинство к городу. А даже если услышат шум, убежать не смогут, в песках бредут еле-еле. На ладье пошло движение, кто-то проверял снасти, подтягивал, ослаблял, подвязывал парус, готовил корабль в обратную дорогу. Тихонько звякало железо.
— Сидит неглубоко, ловок шельма, — Стюжень против воли, уважительно кивнул. — И двоих достанет в море столкнуть.
Не знал бы, куда смотреть, проглядел бы. Синяя Безродова рубаха растворилась в глубокой тьме, всего-то и поймать было глазами лишь одно светлое пятно — лицо, да и то скорее стрелы прянуло от сосновых стволов к чёрной ладье. Хрен поймаешь. Вот так всматриваешься в темноту, вроде и моргнуть надо — глаза уже сушит — а всё тянешь, не пропустить бы. И всё равно пропускаешь. Моргаешь, и тут он взлетает. Веки были сомкнуты сущее мгновение, а картинка, будто коровье клеймо выжжена, перед глазами пламенеет, и вот что странно — всё в полном цвете, ровно и не ночь кругом, а самый светлый день: Сивый слегка развернут в сторону берега, сам подсобран, ноги поджал — через борт переносит, ровно жеребец в прыжке через лежалую сосну — левой рукой опёрся о бортовой брус, голову пригнул, в плечи втянул, меч из-под руки на удар выносит…
Безрод упёрся левой стопой в сосновый ствол, раз-другой глубоко качнул дыхание и пошёл. Плотную землю пролетел за мгновение, слегка замедлился на песке — бурунчики взрыл — и вот она ладья. Чёрная, непроглядная, ровно из темени во тьму прыгаешь. Где кончается чернота-ночь и начинается чернота-корабль? Левую руку выбросил вперед, упёр в борт, рывком вынес себя в воздух, поджал ноги, меч ещё в прыжке повёл на удар.
Меньше всего сейчас они ожидали непрошеных гостей. Того, что звенел железными кольцами паруса, Сивый обездушил, едва на палубу встал. Разворачиваясь к носу, полукругом довернул за телом руку с мечом, и с мертвящим «х-с-с-с-с» голова морехода скатилась на доски.
