Утреннее солнце брызжется светом аж с двух ладошек, только успевай щурится и отворачиваться, Снежок налопался до отвала, сопит себе в люльке, время от времени срыгивает и пускает во сне пузыри. Хоть немного времени нужно найти для себя. Уж кому-кому, а Сивому верить можно, и если правда то, о чём он молчит, грядут непростые времена, непростые настолько, что лишняя пара рук, привычных к мечу, не помешает вовсе.
—…Всю душу себе вымотала! — ворожея постучала костяшками пальцев Верне по лбу.
— Ма, чую, что-то происходит! Сплю тревожно, мой сам не свой стал, в какой-то раз во сне так сожмёт, думаю, вон из тебя душа, папкина дочка!
— Иная за такие синяки полжизни отдаст, не задумается.
— Я бы и всю отдала, да не возьмёт. Скажет, дескать, мальчишек на кого оставишь, дурында? Думала, всё прошло, перемолось, забылось, — Верна горько покачала головой, усмехнулась. — А нет! Хлебай Безродиха своё полной ложкой, заслужила.
— Вон, тебя аж трясёт, — Ясна усмехнулась.
— Честное слово, меча руки алчут. Или топора. Хочу вымахаться, да забыться от усталости.
— Сотый раз повторяю, нечего тебе дёргаться.
— Ма, ты что-то знаешь! Вы со Стюженем последний раз долго говорили. О чём? И вид у тебя был невесёлый. Это его касается? Я ничего не знаю! На Большой Земле не бываю, с купцами не общаюсь, но точно знаю — кругом заваривается нехорошая каша.
Ясна глубоко вздохнула, взяла Верну за руки, подвела к окну, усадила у стены.
— Послушай меня, девонька. Нет в мире пары, которую боги сшивали бы с большим тщанием. Тебя и Безрода связывают сотни швов. Вспомни, сколько рубчиков ты сама ему подарила, и никогда не забывай, что те скрепы через твое сердце проходят.
Верна не усидела, вскочила, оперлась о подоконник, замотала головой.
— Сколько лет прошло, успокоиться не могу. И серпяной скол помню и рубку на поляне и побоище с лихими. Не поверишь, готова день и ночь дыханием растапливать те сердечные рубцы, ладошками до ровного разглаживать! И растапливаю, и заглаживаю! Но он уходит от меня! Ты слышишь? Уходит! Ровно натягиваются те швы, дух из меня тащат!
Смотрела в окно, смотрела и внезапно успокоилась. Глубоко вздохнула и улыбнулась, глядя на белые, пушистые облака:
— Ничего, сдюжу. Тогда его не отдала и сейчас не отдам.
В горницу влетел Тычок. Взъерошенный, глаза горят, со сна ещё не пригладил вихры, так и торчат в разные стороны, ровно ежовые иглы, ложиться не хотят. Верна и Ясна переглянулись.
— Тебе, старый, тоже кажется, что кругом нехорошая каша заваривается?
— И не вздумай меня учить, ведьма! — егоз полыхнул, будто только искры ждал, подскочил к Ясне затряс пальцем перед лицом. — Ясное дело заваривается! Тычок вам не корчёмный пьянчук! Понимать надо!
— Да что стряслось? — Верна склонилась над Снежком, от резкого стариковского выкрика он заворочался.
— Сон вещи видел, — Тычок, стрелял по горнице глазами, что-то искал. — Беда князю грозит. Где мой меч?
Верна и Ясна переглянулись.
— У тебя, старый, сроду меча не было.
— Ты мне рот, поганка, не затыкай! Был меч! Безродушкин! Тот с костяным навершием. На хранение мне оставлен с наказом блюсти и беречь! Куда дела?
— Твой же меч! Уж как сохранил да сберег! — Ясна, едва сдерживая смех, развела руками. — Да что такого может князю грозить? Дружинных вокруг, чисто семян в клубнике!
— От змеи за доспех не схоронишься! — старик назидательно погрозил пальцем, переводя взгляд с одной на другую.
Верна тревожно посмотрела на Ясну. «Правда, что ли?». Та еле заметно кивнула.
— Я немедля должен собираться в Сторожище! Как раз ладья должна придти. Слышите? — старик замолк и призвал к тишине. — Слышите? Уже, наверное, пристали! Это Моряй за мной идёт!
— Ага, делать ему больше нечего!
— Девонька, ты куда метлу дела⁉ — старик, в бешенстве выкатив глаза, заорал так, что Верна лишь обречённо посмотрела на люльку Снежка — теперь уж точно проснётся. — Вот я сейчас хворостин оттуда надёргаю, и одна хитрая бабка получит по корме!
А Снежок лишь улыбался во сне, хоть изорись Тычок.
— Если сейчас откроется дверь и войдёт Моряй, — начала Ясна.
— Ты испечёшь пирог с мясом и грибами величиной со щит!
— Хорошо, но если это не за тобой…
— Доброго здоровья хозяевам, — заскрипела дверь и в горницу, колченожа, вошёл Моряй: на его ноге, ровно на древесном стволе, висел Жарик, рот до ушей. — Ясна, золотая моя, дай-ка обниму! Вернушка, всё хорошеешь, отобью тебя однажды у Сивой образины.
Женщины прильнули к старому Безродову соратнику, одна поцеловала в правую щёку, другая — в левую.
— Сдалось тебе такое сокровище, — Верна весело рассмеялась.
— Разберёмся, — гость, опустив голову, хитро подмигнул Жарику — Тычок, балабол, собирайся. По твою душу. Нынче же в Сторожище уйдём, время не ждёт.
— Тут кое-кто мой боевой меч потерял, — старик подбоченился, и если бы его взгляд хоть на долю обладал силой молнии, осыпалась бы ворожея наземь кучкой пепла.
— Нехорошо бойцу без оружия, — сочувственно покивал Моряй, старательно не глядя на старика: плавали, знаем — один взгляд, и ты ржёшь, чисто конь. — На мою секиру согласен?
— Ту, с резным топорищем?
— Ну да.
