— С моровыми в мечный бой не вступать! — рявкнул Перегуж. — Орудовать рогатинами и дрекольём. Зря что ли в лесу секирами махали? К себе не подпускать. Стрельцы — на стену! В воротах делимся, ряд — налево, ряд — направо, двор берём в клещи, моровых гнать в середину. Стрел не жалеть! Рожи в клобуки попрятать, нос и рот платками закрыть! Рукавиц не снимать! Пош-ш-шли!
Двое или трое моровых на свою беду, а может и на счастье — конец им вышел быстрый и милосердный — завозились в воротах. Наверное, не все мозги сгнили: как пить дать, почуяли что-то, выползли на дорогу глянуть. Этих просто вбили в землю — рогатину в шею, конь рвёт, ноги вон из-под бедолаг, затылком оземь. Поди, бошками ямки вырыли, мозги слили. Только не прорастут, как ни поливай, как солнце ни жарь, как ни щедра здешняя земля. Шестеро с луками: трое с одной стороны ворот, трое с другой побежали по стене.
— Твою мать в перемать! — Перегуж с ходу направил коня к терему, открытые двери которого зловеще темнели разверстыми створками. — Десяток Долгача за мной!
И хотел было остеречь князя, мол, куда же тебя несёт, нельзя очертя голову бросаться в это пекло, один Злобог знает, что может приключиться, но только глаза скосил недовольно. Этого поди останови. В тени дверного проёма обозначилось движение, зашевелилось нечто, весьма отдалённо похожее на человека, потому как не бывает у людей такой болезненной валкости — выпившие, конечно, не в счёт — и уж вовсе нечему радоваться на белом свете с лицом, с которого шкура отстает клочьями. К счастью Долгач не на печи ум свой высидел, рявкнул:
— Луки! Створ!
Дружинные разом выпустили рогатины и колья, и за десять лошадиных скоков до крыльца с десяток луков, гудко избив воздух, утыкал стрелами тень дверного проёма, ровно чёрную подушку для игл. Там, в полутьме моровые повалились наземь.
— После меня! — Перегуж первым соскочил с коня перед Отвадой, подхватил метлу у крыльца, осторожно заглянул внутрь. В сенях сумрачно, первое окно сочится светом чуть впереди, в небольшой ожидальной горнице с лавками по стенам, но даже теперь, в полутьме, а, может, наоборот — в полусвете, два тела на полу виделись вполне себе явственно. По четыре стрелы в каждом.
Отвада своей очереди войти ждал не то чтобы с радостью, просто терпеливо. Не пустят вперёд себя, хоть глазами вращай, хоть бороду колом поставь, хоть искры по холке запусти. Перегуж нырнул первым, за ним ещё пятеро разбрелись по дому, и лишь потом князю позволили войти. Тычок спешился у крыльца последним — допреж того с раскрытым ртом смотрел, как моровых избивают. На Скалистом только слышал про эту напасть, а тут живьём увидал, хотя сказать про морового «увидел живьём» — над самим собой посмеяться, потому как не осталось в них ничего живого. Ну да, ходят, иной раз даже бегают, но жизни в серых лицах больше нет, и глаза не блещут. Вороняй одного такого рогатиной в землю вбил — старик не поверил собственным глазам — от удара клок шкуры со щеки оторвался и внутрь провалился. Кусок щеки с бородой оторвался и упал на язык. Балабол чуть собственный язык не прикусил. Ну, старинушка, давай, представь, как будешь Ясне рассказывать, мол, гляжу, а шмат лица, до того на соплях висевший, в глотку ухнул, аж зубы засверкали…
— Не спи, дед, замёрзнешь! — весело гаркнул Вороняй, подхватывая Тычкова гнедого под уздцы. — Тебя в тереме ждут.
И потащил за собой. Старик аж голову вывернул назад, как сова. От противоположных крепостных стен дружинные смыкали ряды, ровно могучие медвежьи челюсти несут клыки навстречу друг другу, вот-вот клацнет так, что уши заложит, а между зубами последний раз вяло трепыхнётся почти растерзанная, едва живая добыча. Со стен перестали стрелять. Нет больше нужды, последних в серёдке доламывают.
— Входи, — Вороняй подвёл тычкова гнедого к боярскому терему, помог спешиться.
