Но первое, что увидел старик, ступив в сени — последнего вошедшего дружинного, что медленно пятился спиной к выходу, крепко сжимая меч. Балабол испуганно сдал назад, юркнул вправо, притаился за резным крылечным столбом. Вот диво, не успели шагу ступить в боярские хоромы, уже восвояси ковыляют, и не прогулочным шагом, а гузном вперёд, ровно боятся к дому спиной повернуться. Пятясь, будто рак, вышел один дружинный, другой, третий… Вот в створе появился Отвада, за ним ещё несколько человек, наконец, на белый свет спиной вперёд вынырнул Перегуж с метлой. Будто разъярённый хозяин выбранил метельщика да и выпнул из дома, а тот спиной пятится, поклоны бьёт. Все напряжённо, сузив глаза, глядели куда-то вперёд, в глубину терема, и Тычок поклялся бы чем угодно, что слышит редкий топот и какое-то несуразное шорканье между «топотками». Прилетел стук копыт — подъехали «медвежьи клыки», что доломали жертву и растерзали, встали полукругом вокруг крыльца, и получилась едва не радуга: сначала пеший ряд с Отвадой в середине, затем одна конная дуга, затем другая. Старик сбоку, из-за столба увидел затемнение в сенях, как будто идёт некто или нечто в темном одеянии и… вот честное слово, отсюда, от столба это выглядело именно так… раньше всего остального Тычок увидел, как из дверного проёма показалась костяная рукоять кинжала и только потом — кряжистый, пузатый, медленно шоркающий человек. Он, собственно, и держал кинжал пузом. Тычок прильнул к столбу, ровно хотел слиться с древесиной, и выглянул одним глазком. Держать оружие за клинок собственным брюхом больно мудрёно, а скорее и больно, и мудрёно, не сказать — смертельно опасно. Не каждому по силам. Многие не выживают.
Отвада медленно ступил вперёд, после нескольких шагов оглянулся на Перегужа и Пряма. Те обменялись мрачными взглядами и оба едва заметно замотали головами: «Нет». Воевода сам подошёл к ступеням, осторожно поднялся на одну, вторую… тот, сверху, с кинжалом в пузе, качаясь, спустился на ступень, другую… и повалился бы вперёд, не рвани воевода навстречу и не подхвати грузно осевшее тело.
— Твою мать в перемать, — рявкнул Перегуж, Прям, не думая, скакнул вперед на подмогу, но поперёк воеводы потайной дружины поспели двое бойцов помоложе, и тело боярина приняли в три пары рук.
— Четверо в дом, обшарить каждый угол! Руками ничего не трогать, только в рукавицах!
Годовика положили на землю в нескольких шагах от крыльца. Он был ещё жив, тяжело вздыхал, пытался что-то сказать, да тщетно. Силился поднять руку и что-то показать, да и того не смог.
— Старина, держись! Держись, ты слышишь⁈ — Отвада присел у раненого, потянулся было к рукояти, да с полпути отдёрнул руку.
— И правильно, — кивнул Прям, опускаясь на колени.
Воевода потайной дружины, едва не носом уткнулся в кинжал, обглядел весь, разве что не обнюхал.
— Приметный клинок. Не каждому босяку по карману.
— Это я ему подарил. А Годовика княжеским подарком и подрезали.
— И вряд ли моровые. Удар жуткий. Гля, от крестовины на поясе вмятина осталась. Это как же остервенело нужно бить?
Подошли двое, один к Перегужу, второй — к Пряму что-то сказали вполголоса. Воеводы едва не разом досадливо крякнули.
— Боярщина, твою мать в перемать! На кровь слетелись. Чуют что ли?
— Как рот раскроют, да языки расседлают, знай себе уши зажимай. Такого наслушаешься…
Годовик что-то беззвучно шептал, глядя на князя, тянул к Отваде руку, хотя как тянул — пальцем еле-еле двигал. Тычка закачало: от всей боли, разлитой в воздухе, старика мутило с тех пор, как во двор въехал, но то ли Потусторонье к болям приучило, то ли привычку нашел, вроде как у выпивохи — пьёшь, пьёшь и какое-то время держишься — но подрубило балабола аккурат именно теперь. Старик медленно осел, сполз по резному крылечному столбу и зашептал, борясь с отяжелевшим языком:
— Безродушка, миленький, мутит так, что и нутро выплюнул бы. В животе крутит, ровно не кишки у меня, а змеи. Так и норовят гады в узел увязаться. Ох крутит…. Ох крутит…
То, что Годовик затих, Тычок понял по возне и шуму, которых разом не стало, ровно замер старый боярин на краешке пропасти, и любой звук, любое движение могут поколебать воздух, едва заметно тряхнуть землю и столкнуть раненого в провал.
— Дышите уж, бестолочи… Хуже не станет.
