Ещё прошлым летом Алька научил нас тайному языку, с помощью которого мы могли изъясняться, не опасаясь, что нас поймут другие. Новый язык был прост: к каждому слогу последовательно прибавлялось по слогу «за» либо «зо», «зе», «зу» и другие буквенные сочетания. Моё имя выглядело так: «Юзарказа». Или: «Изидезём наза резекузу». Я даже Альке с обидой заявил: «Чего обзываешься!» Алька хихикнул. Попробуй пойми, что тебя на Миасс приглашают, на реку.
— Тызы глузохой, штозо лизи? — разозлился Алька.
— Не дам, — воспротивился я. — Шиш тебе!
— Пошто? — возмутился Алька.
— Почему я должен тебе что-то отдавать? Каждый раз выпрашиваешь. А то же самое по карточкам получаешь. Надоел.
Юрка с любопытством наблюдал нашу стычку.
— Жмых стибрили?[160] — сощурился Алька.
— А тебе какое дело?
— А такое: половину отдай — положено. По закону.
— С какой это стати?
— Юрица — блатной. А я евоный братан, во…
Меня Алькина наглость так взбудоражила, что я пошёл на небывалую дерзость:
— Иди ты со своим Юрицей знаешь куда? К чертям свинячим. Блатные… Ему работать надо, на заводе, а он блатует, паразит! Да ещё ты попрошайничаешь, нахал.
Алька изумился моему безрассудству. Но изловчился и вцепился в кусок жмыха, который я сжимал в кулаке. Однако хапком отнять жмых ему оказалось не по силам. Тогда он просипел:
— Отдай — не греши, а то харкну на тебя — сразу сифилюгой заболеешь.
И, поняв, что не сумел запугать, добавил:
— И чихоткой!
Однако я вывернул свой кулак из скользких, сырых Алькиных ладоней, а его оттолкнул с силой. Алька растянулся на тротуаре, раскисшем кое-где под пригревом февральского солнышка.
— Ну, Резан, всё! На блатных руку поднял, да? Юрица тебя заделает… Кранты[161] тебе!
— За брата тыришься?[162] А ты честно, один на один выйди…
— Ты ещё нам попадёшься! В тёмном местечке.
И Алька, разозлённый, смотался в свою подворотню на Свободы, двадцать.
— Сейчас Юрицу позовёт, — сообразил Бобынёк. — Идём домой. Ну его…
Признаться, вовсе не хотелось встретиться с Юрицей: было ясно, что не только мне, всем штабом с ним не справиться: с ним целая хевра,[163] а он её повелитель.
И мы разошлись по домам. Оставшись наедине, я поразмышлял над произошедшим и сказал себе: ты струсил! Поэтому и сбежал с улицы. И мне стало ещё горше.
Первые дни я опасался встречи с Юрицей, а после утвердился в решении: пусть он изрежет меня финкой (наборная ручка её из разноцветного оргстекла всегда торчала за голенищем его правого бурка), пусть! — но «вертеть» ни за что не пойду. И то, что о нём думаю, прямо скажу в глаза. И прощения у Альки просить не буду. Тем более что жмых Юрке выкупил отец — на кровные деньги. По карточке.
С каким трепетом и отчаяньем я ждал этого дня! И он наступил. Я ожидал худшего, но, вопреки моему ожиданию, Юрица не набросился на меня, не побил и не зарезал. Он лишь ухмыльнулся, когда я ему заявил:
— Ты вор! А я не хочу воровать. И не буду…
Думал, он взбеленится — кому охота услышать столь позорное обличение, а он залыбился,[164] похоже, довольный услышанным. И гордый. И лишь сплюнул сквозь «золотые» зубы презрительно:
— Фраерюга… Маменькин сынок, Резан. Бздишь: сику мамка надерёт?
— Никого я не боюсь. И тебя тоже, — отчаянно ответил я.
Повернулся и пошёл к своей калитке. С моих плеч словно гора свалилась.
А весной, уже тополя клейкие листочки развернули, эта история с «верчением» хлеба неожиданно и трагически закончилась. Мусора кого-то из свободской шпаны грохнули.[165] Высказывали догадки, что наконец-то выследили и застрелили неуловимого скокаря-вертилу[166] Федю Грязина.
За несколько дней до последнего нападения Феди на продуктовую автомашину, когда он «вертел» под присмотром Юрицы хлебную повозку, я видел его в окружении каких-то чужих взрослых парней с очень решительным жестами. Они устроились на лавочке у ворот соседнего дома, где жили Сапожковы, и по очереди курили огромную трубку с длинным, больше метра, изогнутым мундштуком и гоготали.
Прохожие, завидев издалека буйную компанию, переходили на противоположный тротуар. Я даже не попытался проскочить мимо незамеченным, и Юрица, который находился в этой хевре (Федя, как я уже упоминал, жил с Сапожковыми в одном дворе), засёк меня, но не выкрикнул свою дежурную шутку насчёт того, когда же я вместе с ним «побегу вертеть» или мамка все ещё мне не разрешает. С независимым видом, не спеша я прошёл до своей калитки, так и не ответив на новый вопрос Юрицы:
— Резан! Хошь курнуть «травку»? Сразу обалдеешь! Угощаю!
А днём позже, выстаивая очередь в хлебном магазине на пару со Славиком, услышал новость: вчера в недостроенном кирпичном доме по улице Пушкина, напротив этого магазина, к которому мы «прикреплены», участковый милиционер Косолапов в перестрелке убил бандюгу. Его давно и безуспешно пытались изловить на месте совершения преступления. А их он всегда безнаказанно творил: обычно на ходу ловко, моментально грабил хлебные повозки.
