Постепенно я успокоился. Похоже, ни Юрица, ни гнавшийся за ним не собирались возвратиться в наш двор. С опаской приблизился к воротам, шагнул на улицу — там всё выглядело мирно. Разбежавшись, я выкатил на проезжую часть. В конце квартала, направо, маячил Толька Мироедов. Я часто с ним не ладил, но наступали периоды, когда мы мирились. Он сейчас тоже с длинным проволочным крючком для зацепа за борт автомашины или за перекладину саней ждал попутку. Я жиманул к нему изо всех сил.
Тольку мой взволнованный рассказ не удивил. По его словам, он и не такое видывал, а наганов у него от дяди Бори, брата старшего, что в тюрьме сидит, якобы осталась куча. Врал, конечно.
Дня через два-три мы играли, гоняя по дороге палками и проволочными клюшками замёрзшие конские катыши. Юрица окликнул меня и подозвал к лавочке, где сидел и лузгал семечки вместе с черноглазой весёлой красавицей Розкой, совсем сопливой девчонкой, лет десяти — двенадцати.
— А ты молоток,[149] Резан. Не заложил[150] меня мусору. Держи.
И Юрица протянул горсть жареных подсолнечных семечек. Я машинально подставил обе ладони.
И, обнимая румянощёкую и счастливую Розку, галантный кавалер хвастливо поведал ей:
— Тихушник[151] рвал за мной с дурой наголо. Я думал: шмальнёт начисто…[152] Еле ушёл. Мазульку[153] за меня поддержал Резан.
— Бандитик ты мой фартовый, — засюсюкала нарочито Розка и длинно поцеловала Юрицу в щёку.
Так вот, оказывается, в чём дело: за Юрицей гнался вовсе не ширмач,[154] а милиционер.
— А почему же мильтон был не в форме? — спросил я Юрицу, когда Розка отлепилась от него.
— Тихушник, из уголовки, — охотно разъяснил Юрица и повторил: — А ты молоток. За это тебе должок скащиваю![155] Хотя ты и бздиловатый![156]
— Вовсе я не бздила, — взъерепенился я.
— Божись, что поканаешь с нами «горбушки» вертеть.
— Не пойду.
— Что — мамка письку надерёт?
И они обидно засмеялись, а Розка запела:
Юрица подхватил:
— Как тебе не стыдно? — притворно сердито воскликнула девчонка. — Будем целоваться! — и она захохотала. А Юрица ещё теснее прижиался к ней. Но Розка решительно отодвинулась и заявила:
— Ты меня, Юрчик, не фалуй,[157] а то я Арончику трёкну.[158]
— Ты што — дура? Шуток не понимаишь? — уже другим, оправдывающимся, тоном продолжил любезную беседу Юрица. Испугался! Арон Фридман слыл непререкаемым блатным. Юрица, очевидно, опасался брата Розки, дерзкого и скорого на расправу.
Я отошёл от скамьи, разжал кулаки и высыпал семечки на снег. На них тут же набросились воробьи.
— Ты чево, Резан? — увидев, что я бросил семечки, нахраписто спросил Юрица.
— Не хочу быть в замазке, — ответил я.
— Фраерюга штампованный! Я жа от души…
— Ты меня тоже от души терзал за краюху, которую я лишь поднял с дороги, — съязвил я.
— Смотри, тебе с горки виднее, Резан. Не промахнись.
При последующих встречах Юрица шутил издевательски и всегда одинаково подначивал:[159]
— Эй, мамкин сынок, когда побежим черняшку вертеть?
Что мне было ответить? Не умел я тогда найти точных смелых слов, чтобы дать понять насмехавшемуся надо мной уличному «хозяину», что не в маминых запретах суть, а в том, что мне нестерпимо стыдно признаться даже себе, что участвовал в краже хлеба, — ведь кому-то его не досталось, кто-то голодным остался. И со мной не раз такое бывало — торчишь, маешься весь день в очереди, а хлеба почему-то не подвезут или передо мной последнюю буханку разрежут. А со стены магазина, из-под потолка, ухмыляясь во всю розовую рожицу — рот до ушей, толстощёкий пекарь протягивает поднос, полный булок, ватрушек, кренделей и пирожных. Разумеется, этого балагура-кондитера нарисовали на стекле ещё до войны, но не знаю, как у других, а у меня голодные спазмы в животе начинались, как только я поднимал глаза и невольно принимался разглядывать пышную стряпню, вкус которой, кажется, давно забыл.
Вот и плетёшься тогда домой с пустой торбочкой — слёзы на глаза наворачиваются мутной пеленой, а на уме те разноцветные пирожные и пышные шаньги.
С горечью я однажды признался себе: значит, и я оставил кого-то без пайка. И представлял в воображении, как какой-нибудь голодный пацанёнок возвращается из магазина с пустыми руками, и не находил себе места… А тут ещё Алька Жмот подошёл к нам и торопливо выкрикнул:
— Созорок одизин!
Мы с Юркой Бобыньком, накатавшись на коньках до горячего пота, стояли у ворот его двора и грызли зелёный, тоже пайковый, жмых, голодные до дрожи в коленях — устали. Молчали.
— Сорок один! — уже нормально повторил Алька и протянул тёмно-серую кисть руки с розовыми кончиками пальцев.
