— Брательник велел передать и сказать спасибо, — произнесла она подчёркнуто жеманно. Её синие глазищи в такой же чёрной бахроме длинных и густых ресниц, как у Аарона (у нёе имелся ещё один брат, о котором я упомянул в одном из рассказов, рыжий, как и отец, его звали дядя Исаак), мне показалось, сияли какой-то лукавой весёлостью. Выпалила и быстро повернулась, намереваясь убежать (Розка, кажется, ещё совсем недавно выглядела гадким утёнком среди стаи расфуфыренных поклонниц Арончика. У неё уже сейчас и грудки оттопыривались под платьишком — это в двенадцать-то лет!), но я остановил её, попросил подождать минутку.
— А если мне некогда? — кокетливо заявила она. Но осталась.
Я сбегал в комнату, достал из ящика дублетный комплект миниатюрных фотографий поэта, наклеенных на паспарту, выбрал самую красивую, где он запечатлён в шляпе, немного в профиль, и, рванув к открытой двери, подумал: «Наверное, усвистала, вертушка».
Оказывается, Розка никуда не спешила, спокойно стояла возле заборчика из штакетника и разделывала стручок акации — детская забава.
— Мог бы и в квартиру пригласить. Из вежливости, — произнесла она совершенно неожиданно, жуя горошины. И «стрельнула» своими изумительными синими и, при солнечном свете я рассмотрел, с фиолетовым оттенком, глазищами. Я, обомлевший, не знал, что и ответить.
— Понравились стихи Арону? — спросил я, пропустив мимо ушей предложение Розки.
— Спрашиваешь… Всё прочитал. Сказал, что до хера локшовых.[389] Фуфло[390] кто-то другой под Есенина затуфтил и под ево фамилией в книжку вставил. Залепуха,[391] в общем.
— Не понял, — растерявшись, ответил я.
— Чево же непонятнова? Пишется ксива[392] одним, а фамилию туфтовую лепят.[393]
— Так не бывает, Роза. Почти все произведения опубликованы при жизни поэта.
— Мусора переделали. Так Арончик сказал. Он крестиками отметил стихи, которые Есенина, а фуфло велел не переписывать. А книжку всю прочитал.
Я пребывал в недоумении, глядя на ярко-алые полные губы Розки, на которых зеленели бледные мелкие крошки горошин акации.
— Я тоже всю книжку прочитала.
Она опять «состроила» глазки. Ну игрунья! Кокетка! Ещё молоко на губах не обсохло… А что с ней будет через три-пять лет? Не одного с ума сведёт с такой-то красотой.
— Некоторые очень даже чувствительные. Мне написал бы кто-нибудь такие. Я его полюбила бы.
«Это намёк? Или розыгрыш? — подумалось мне. — Ну и дурочка! Баловница! Заигрывает. Несомненно, подражает кому-то. Неужели она разнюхала, что я кропал стишата? Отвратительные! Все до единого сжёг!»
— Я для себя переписала. Самые любовные. У меня их целый альбом. Переводными картинками украсила. Стихи по вечерам читаю. В постели. Когда одной грустно. Ты, случайно, не знаешь, кто такие стихи пишет? Как Есенин.
Я моментально ответил:
— Никто! Такие поэты рождаются раз в сто лет. А то и в двести-триста. Это гении.
— Неужели никто не умеет? — приподняла она бровки-стрелки. И тут же добавила: — Мне один мальчишка… знакомый. Можно сказать, ухажёр. Написал свои стихи. Такие забавные… Я думаю, он их с чьего-то альбома сдул.
— Тебе-то нравятся?
— Мне Есенин нравится. А остальные — не очень.
Меня наша беседа стала потешать.
Она сделала гримаску, тоже, вероятно, кого-то копируя.
— Может быть, ещё Пушкин.
«Кокетничает», — подумал я и спросил:
— Брату передай, пожалуйста, фотопортрет. Есенина. За то, что он любит его творчество.
— Давай. Но не сейчас. Подзалетел Арончик. Зачалили на новый срок.
Вот так новость! Месяц прошел, как мы виделись, беседовали…
«Когда же он успел?» — удивился я.
— Позавчора. По новому указу подзалетел. Большой срок светит. Мама икру мечет…[394]
Я про себя удивился: никакой досады или тревоги за произошедшее в её словах не чувствовалось. Видимо, привыкла: посадили, отсидел, выпустили, снова посадили, опять вернулся…
— Мне безумно ндравится «Шаганэ, ты моя, Шаганэ…», «Никогда я не был на Босфоре». Я её даже на гитаре сбацала.[395] Ну, там еще: «Глупое сердце, не бейся», «Несказанное, синее, нежное…» — пооткровенничала она.
И меня вдруг внутренне передёрнуло: передо мной стояла и рассуждала не девчонка, не ребёнок, а созревшая, расцветшая девушка, женщина, как будто внутри этой девчонки жило другое существо, жизненно опытное, мудрый двойник её… С такой же цепкой памятью, как у отца.
— Заболтались мы с тобой, Роза. Родители потеряют.
— Не… Они меня не беспокоются. Меня никто не тронет. Я свободная девушка.
— А как же теперь фотку Арону передать? Ты на обороте какое-нибудь стихотворение перепиши. Наверное, теперь только в лагере получит?
— Почему в лагере? В тюряге. С «конём».
— С каким конём? — не понял я. — Там лошади, что ли, работают?
— Не-ка, — улыбнулась чудесной жемчужной улыбкой Розка. — «Коня» привязывают к ниточке, а из камеры через форточку за ниточку тянут. Вот тебе и «конь». На карточке я напишу «Глупое сердце, не бейся».
— До свидания, Роза. Дяде Лёве — спасибо. За добросовестную работу. Очень благодарны.
— Досиданья, — попрощалась она. — Не бзди, Гера. Все стихи Арошкины марухи в ксивах луканут.[396] Не сумлевайся.
