Но (если не обознался) не с ней ли мне пришлось опять встретиться уже в Свердловске в тысяча девятьсот восьмидесятом году? И не только с ней. На трамвайной остановке «Гостиница «Исеть». Они ликовали с Анной Романовной Пинус, только что с позором изгнавшей меня, оклеветав, из краеведческого музея, где я трудился над ненавидимыми ею древними русскими книгами и иконами. Они-то и породили дикую ненависть ко мне заведующей дореволюционным отделом — она была откровенной русофобкой. Рядом с Пинус я с невообразимым удивлением увидел Гудиловну — глазам своим не поверил. Рядом с ней пританцовывало ещё одно знакомое существо, как и все они, усатое и с лёгкой кучерявой бородкой. Половую принадлежность определить было затруднительно — по одежде она являлась их подружкой. Да и не столь много времени минуло с поры увольнения меня из Челябинской картинной галереи, чтобы забыть её отвратительную, похожую на сатанинскую морду. Это была одна из многочисленных пешек, которых временно ставил подиректорствовать мудрый начальник областного управления культуры — готовил себе тёпленькое пенсионное местечко. Что в конце концов и осуществил успешно. Как истинного партбюрократа его должны были вынести только вперёд ногами — чудовищной силы хватка.
Однако это эпизод уже из другого рассказа.
Вскоре после таинственного исчезновения Гудиловны произошла и знаменитая антрацитная история.
Лысый Немтырь устроился капитально не только в нашей комнате. На задворках плотники возвели ему тесовый сарай, дверь которого запиралась тоже накладкой полосового железа с винтовым «пробоем». Приступом не взять!
Сарай, со слов бабки Герасимовны — «шельны хоромы», стал предметом нескончаемых обсуждений соседок, в том числе и тёти Тани Даниловой. Она жила вместе с рыжим сыном Толькой, пятью годами старше меня, в однокомнатной квартире — недострой у них почему-то не реквизировали и не уплотнили эвакуированными. Зарабатывала она на жизнь уборкой в банной парикмахерской и стиркой чужого белья. Мужа её, Толькиного отца, младшего политрука запаса, призвали в армию в первые дни начала войны, и он сразу же пропал без вести. Тётя Таня с фронта и единой строчки не получила. Ничего ей не могли или не хотели сказать и в военкомате. Однако она была уверена, что её Иван жив. Да и как не быть убеждённой, коли игральные карты каждый раз доказывали — живой! Гадала тётя Таня, разложив замусоленную колоду на пёстром лоскутном одеяле, ежедневно.
То же самое предсказывали ей и захожие вороватые цыганки, выманивая у неё последние копейки. И каждый раз сулили скорое возвращение мужа. Возможно, со слов тёти Тани, «ранетым». Отрицали лукавые гадалки в грязных широких юбках, под которые можно спрятать даже маленького слонёнка, — никто не заметит, — что Иван убит, заявится «с хронту» калекой, но живым. И тётя Таня верила. Тем и жила. Я не любил востроглазых воровок и обманщиц, часто дразнил их, за что неизменно получал взбучки от Толяна, всегда готового подраться с младшими, в добавок ему тоже очень хотелось опять обрести отца. Он считал, что я своими насмешками мешаю его мечте. И расстраиваю мамашу.
Жилось Даниловым очень трудно. Ржавец, так по-уличному звали Тольку, худющий парень, похожий на белый весенний картофельный росток из подпола, тогда учился в старшем классе школы — в восьмом или девятом, и за учёбу надо было платить. А жалованье тёти Тани — кот наплакал. Попрошайки и чистильщики обуви, обосновавшиеся возле пивнушки, больше её за один день, чем она за месяц, заколачивали. Словом, бедствовали мои соседи. Картошкой и пайковой ржанухой питались, шестьсот граммов работающему и триста — детям и учащимся, да другими пайковыми продуктами, столь же скудными.
Упоминать о Даниловых не было бы надобности, если бы не антрацит.
