Очень жестоким, кровавым был день 22 сентября для партизан на захваченном плацдарме севернее Киева. Хорошо, что сюда не смогли прорваться пятьдесят танков Гота. Если бы это случилось, возможно, партизаны и не смогли бы удержать отвоеванный у фашистов плацдарм. Не случилось! Советское командование удачно скоординировало единство действий танкистов, мотопехотинцев и стрелковых частей на левом берегу Днепра с действиями партизан на правом.
…День клонился к закату. О нем долго будут помнить и Манштейн с командующим 4-й танковой армией Готом, войска которого занимали позиции на Днепре севернее и южнее Киева, а до сегодняшнего дня еще и восточнее Киева. Им и в голову не могло прийти, что русские займут один из плацдармов севернее Киева ударом не с левого берега Днепра, а с правого.
На плацдарм начали переправляться пехотинцы и артиллеристы с противотанковыми орудиями. Заговорила снова вражеская артиллерия. В небе снова появились самолеты — вода в Днепре закипела от взрывов бомб и снарядов…
Лишь к вечеру партизаны выкроили время, чтобы похоронить Таню.
— Не обрубай, Шмиль, корень у рябины, — сказал тихо Гутыря.
Шмиль бросил на него недоуменный взгляд. Зачем такое говорить? Он и не собирается этого делать!
Шмиль что-то буркнул и стал осторожно, словно колдовал над минным взрывателем тончайшей конструкции, разравнивать пальцами корешки рябины, свисавшие в яму. Его так поразила гибель девушки, что с самого утра и он не произнес ни слова, замкнулся в себе.
Шмиль вылез из ямы, вытер лоб рукавом гимнастерки, посмотрел на солнце, изрезанное широкими лезвиями-стволами деревьев на красно-золотистые ленты. Молча подошел к сосне, возле которой лежал гроб.
Гроб раздобыл Устин Гутыря в селе. Какой-то старичок приберегал его для себя на чердаке. Но, узнав о смерти восемнадцатилетней девушки, отдал партизанам.
Леся Тулина воткнула в песок лопату, одернула жакет, поправила коротко подстриженные темные волосы, прядями упавшие на вспотевший лоб, задержала взгляд на красных, покрытых пылью гроздьях рябины. Вздохнула.
— Жаль, не смогли найти белое платье, венчальную фату…
— Зачем это белое платье и фата? — нарушил наконец молчание Шмиль. — Таня — воин. Мы положим в ее гроб автомат с диском патронов. Предки осетин — богатыри-нарты всегда хоронили воинов с оружием.
— Но ведь она мечтала стать чьей-то суженой. Может, даже Артура Рубена, с которым хотя и встретилась лишь один раз, но так взволнованно, тепло рассказывала мне о нем.
Шмиль и Устин переглянулись. О том, что Таня встречалась с пленным Артуром, привезенным штурмбанфюрером Вассерманом на допрос в село под Белой Церковью, они знали. Знали и то, что ни Артур, ни Таня ничего не сказали Вассерману и Перелетному о запорожской сабле. Но о любви Тани к Артуру они слышат впервые. Возможно, это просто плод Лесиной фантазии.
Осторожно опустили в яму гроб, в котором вечным сном будет спать Таня. И вечно ей будет восемнадцать. И ее золотистые, как рассыпанный сноп пшеницы, волосы никогда уже не покроет седина.
Глухо застучали комья земли, брошенные на гроб Лесей.
Шмиль и Гутыря стали засыпать яму.
Леся смотрела на красные кисти рябины и всхлипывала.
Подбежали партизаны, закончившие бой. Замерли у могилы, склонили головы.
— Как там? — спросил их шепотом Устин Гутыря.
— На плацдарм высадились красноармейцы и противотанковая батарея…
— Мы выстояли…
— Пусть Леся так и передаст генералу Шаблию: «Выстояли! Встретились с частью регулярной армии!..»
Партизаны высыпали по горсти земли на могильный холмик. Подняли над головами автоматы, пистолеты, винтовки.
Прозвучали прощальные залпы.
Вздрогнули, качнулись красные гроздья рябины…
Тишину в машине-радиофургоне нарушал писк морзянок, стрекот телеграфных ключей и изредка нетерпеливый, тревожный голос начальника украинского партизанского штаба Шаблия:
— Не выходит на связь «ЗСТ-5-Л»?
— Пока что нет, товарищ генерал, — отвечал одно и то же старший дежурный.
Медленно шло время в напряженном ожидании. Вот уже и вечер настал. В оконце радиофургона стали заглядывать звезды.
Генерал Шаблий и полковник Веденский все время находятся возле радистов. В машине есть нары. Сейчас на них лежит полковник Веденский, читает какую-то книжку при свете маленькой электролампочки, питающейся от двенадцативольтного аккумулятора.
Генерал Шаблий сидит за столом над разостланной картой, оперевшись подбородком на левую руку. В правой — карандаш, заточенный с обоих концов, — красный и синий. Семен Кондратьевич помечает на карте взятые партизанами переправы, плацдармы, места боев на берегах Днепра, Десны и Припяти. На карте уже двадцать пять таких пометок — двадцать пять захваченных у врага переправ.
