На другой день я заметил в своем «Временнике» бисерным почерком: «изгнать, как преступника. В. Х.», над перечеркнутой фамилией Керенского.
Позже Хлебников изобрел свое название для «Президента Республики»: «Главнонасекомствующая на солдатских шинелях». С таким титулованием он обращался к Керенскому в своих письмах и при этом называл его в женском роде, находя особое удовольствие в совпадении имен его и бывшей царицы.
Не лишено интереса следующее событие.
Шла воинская поверка.
По документу «Пума» числился: ратник второго разряда.
– Проклятая победоносная обез'яна, шептал «Пума».
Но каждый день приходил из участка человек, как будто его специальной ролью было терзать Хлебникова, и спрашивал:
– А что, отметочка имеется?
Решено были идти на Владимирский проспект. Я взял его под опеку: отправились вдвоем.
Приходим.
Велемир пред'являет свой документ: ему тридцать два года.
… – Ему еще нет сорока? Тогда он годится для революционной армии, объясняет ему золотопогонник.
– А сколько лет товарищу Керенскому? задает невиннейший вопрос Хлебников.
Ему отвечают:
– Тридцать один.
– Следовательно, сначала пойдет на военную службу товарищ Керенский. А в следующую очередь я.
На него раскрывают глаза обалдевшие золотопогонники.
– Что вы изволили сказать?!
– Я на военную службу не пойду.
В это время я сообразил, что дело кончится или очень смешным скандалом или новой царицынской пыткой для Хлебникова, поднимаю панику, говоря:
– Вы не слышите? – вонь! Где-то горит, где-то горит!
Ага, вон виден и дым!
Все устремляются к выходу и выносят в давке меня и Хлебникова. Мы сразу ставим паруса и исчезаем за поворотом в переулке. При чем наталкиваемся с разбега на генерала.
Я в форме артилерийского вольноопределяющегося, но не только не становлюсь во фронт, не только не козыряю, а сбиваю его с ног и лечу дальше.
Генерал подымается до того ошеломленный, что вопить начинает, когда мы от него на пушечный выстрел.
Я оборачиваюсь и тогда уже слишком весело становлюсь во фронт.
Это первый чуть-чуть захлестывающий берег вал утреннего прибоя. Через две недели эти валы сбивали серьезнее. Генералы переставали вопить.
– Этот пожар меня спас, – говорит наивный «Пума», когда мы садимся в трамвай.
– Только я все-таки его не видел.
Я смотрю на него.
Он начинает понимать в чем дело.
– Это вышло недурно, – одобряет он, продолжая относиться все еще лишь созерцательно, как будто речь идет не о его спасении. Я говорю ему:
– Этому надо положить конец: ведь завтра опять придут из участка поверять ваши документы.
– Да…
???
Хлебников таращит глаза в какие-то дали и, очевидно обмозговывает положение. Наконец, ему приходит в голову: Он прыскает сам от одной своей мысли, как ребенок, и коротко бросает:
– Мы устроим «высекновение».
Я сразу не понимаю в чем дело. Но больше ни слова! Конспирация! Это трамвай!
Только дома Хлебников, усевшись в свое кресло, с чехлом из украинских полотенец, которое он очень любил, посвящает нас в свои проэкты относительно «главнонасекомствующей», не оправдавшей его великодушного доверия.
Проэкты были следующие:
1) Заказать игрушечным мастерам пищащих чертиков с физиономией «главнонасекомствующей».
– Это будет очень ходовой товар! – Керенский дуется и в писке умирает!
2) Сделать чучело Керенского и с торжественной демонстрацией несть ее на руках до Марсова поля, где, положивши недалеко от братской могилы, высечь так, чтобы стоны секомого слышали павшие в феврале с его именем на устах. Это то и было «высекновение» (на манер усекновения, чтобы передать торжественность обстоятельства). Стоны должны быть исторгаемы нанятым для этого рыдальщиком или кем нибудь из «придворных сестер милосердия» или «ударниц», которым и без того захочется стонать, думая, «что она живая»! Масса подробностей. Есть даже запись проэктов.
3) И самое существенное: Был предложен следующий способ «свержения»: кто нибудь из нас (трех) отправится в Таврический дворец и, вызвав Керенского в кулуары, даст ему пощечину от всей России. Жребий не метался только из за сгустившихся опять сумерек. Стихия сама нашла себе выход. Мы были только отражателями.
Вот рассказ об этом самого Хлебникова:
Под грозные раскаты в Царском Селе прошел день рождения. Когда по ночам, возвращаясь домой, я проходил мимо города сумасшедших, я всегда вспоминал виденного во время службы безумного рядового Лысенка и его быстрый шепот:
– Правда е, правда не, правда есть. Правда не… Все быстрее и быстрее делался его учащенный шепот, тише и тише безумный прятался под одеяло, уходил в него с подбородком, скрываясь от кого-то, сверкая только глазами, но продолжая сверкать нечеловечески быстро. Потом он медленно подымался и садился на постель: по мере того как он подымался, шепот его становился все быстрее громче; он застывал на корточках с круглыми, как у ястреба, глазами, желтея ими, и вдруг выпрямлялся во весь рост и, потрясая свою кровать, звал Правду бешенным разносившимся по всему зданию голосом, от которого дрожали окна.
