Неужели т. Лебедеву-Полянскому приходится в экспедиции работать? Или это он только так языком «ворочает» издания? Непонятно.
Эти примеры странного критического стиля можно было бы множить до бесконечности. И заключительным аккордом к ним является весь последний абзац в 21 строку, буквально загроможденный косноязычием самого беспомощного вида. Здесь бессмертная отныне ламентация о том, что «проявление художественного творчества должно быть введено в художественный идеал. Заполняйте его каким угодно материалом – „поясняет“ т. Лебедев-Полянский – но это (?!) должно быть строго и тесно связано с идеалом под бдительным контролем сознания». (209.)
Что такое «сознательный идеал», мы так и не догадались. Очевидно, что-то вроде полотняного трамвая. Впрочем, если возвратиться на страницу раньше, можно встретиться с некоторыми определениями очевидно этого «светящего идеала»:
«реакция против разорванного сознания футуристов – это законная и давно жданная, здоровая реакция. Мы ее приветствуем».
Признаюсь. Каюсь. Мое сознание разорвано в клочки после чтения статьи т. Лебедева-Полянского. Не буду больше. Вступлю на путь здоровой реакции и по совету т. Лебедева-Полянского постараюсь быть «реалистом и очень последовательным, хотя и не ультра».
«На посту». Еженедельный литер. – критич. журнал под редакцией Б. Волина, Г. Лелевича и С. Родова. N 1 июнь 1923 г. к-во «Новая Москва».
Хорошо, когда на посту стоит сознательный милиционер. Честный, любезный, непьющий. Дана ему инструкция, дана палочка в руки: поднимай ее – все движение остановится. Стой на посту, наблюдай за порядком, следи чтобы заторов не происходило. Но еще одно незаменимое качество должен он вырабатывать в себе. Качество это – хладнокровие.
Если милиционер этого качества лишен и взамен его обладает самолюбием, тогда беда и прохожим и проезжим. Мало ли что может прийти ему в голову. Возбудится он магической силой своей палочки – и остановит движение суток этак на трое. Да и самую палочку – посчитав ее размеры не подходящими для сей значительной роли – возьмет да и заменит вдруг оглоблей, отломанной у мимоехавшего извозчика. И, подняв ее перстом указующим, продержит сказанный срок, а потом не выдержав ее же тяжести ошарашит ничего не подозревающего, спешащего по делам прохожего. И главное – уверен будет, что его пост – самый образцовый, что только завистники и недоброжелатели могут усмотреть в его поведении некоторое несоответствие задания с выполнением.
В образе именно такого «мирового дирижера» выступают т. т. критики в журнале «На посту», искренне недовольные черезчур быстрым движением в литературе вообще, а по левой ея стороне в особенности.
Судя по N 1, именно такова тенденция их «поста», при чем именно в левую сторону обращен их предваряющий жест. Нельзя же считать дощипывание перьев с Пильняка борьбой в идеологическом плане с усиленной шмыготней справа. Во-первых, с легкой руки Н. Асеева, насколько помнится, первого обратившего внимание на печальное увлечение прозаической рванью пильняковщины, ее достаточно разъяснили, как фальсификацию «бытоведения», а во-вторых, – какая же у Пильняка идеология. Бабологии у него сколько угодно, – этим и живет человек, но не будет же редакция «На посту» сражаться идеологически со всеми вечерними феями с Петровки и Тверского. Итак это поднявшее лапку у забора существо нельзя почитать за «правое движение». Тоже и велосипедиста Никитина, за серьезного нарушителя порядка почитать не приходится. А ведь помимо этого двух – на правой стороне как будто с «поста» никакого беспорядка и не видно.
Зато левой стороне посвящена большая половина оглобли широким жестом приподнятой, умилившимся полной возможностью «огошить», бравым инвалидом. И естественно, что хрястнула она на голове у левого фронта смачно, со вкусом, аж искры посыпалисьна радость всей ходасевической мухошне, потирающей лапки на лбу у дремлющего в летней истоме Госиздата.
