Итак «На Посту» недвусмысленно обнаружил тенденцию к нападению исключительно на левый фронт. Мы, весьма гордясь этим вниманием, все же советуем т. т. редакторам журнала повернуть свою волшебную палочку и в иную сторону, туда где движутся «графские» рыдваны с перевозимой из заграницы старо-дворянской рухлядью быта, сменовеховства, психологизма и грозящие въехать триумфаторами на очищенные вашими заботливыми руками от лефовских надоедливых мотоциклеток мостовые.
Искусство – деятельность, организующая эмоцию, т.-е. именно ту сторону нашей психики, которая находится в прямом взаимодействии с бытом. Сейчас в условиях нэпа, когда старый быт оживает в силу экономических причин, становится крайне важной для нас борьба с ним на идеологическом фронте. Сама жизнь ставит перед нами вопрос об искусстве.
К этому сложному вопросу наша партия должна подойти серьезно, она должна решать его не так, как до сих пор, не мимоходом, между делом, а именно как жизненное, очень нужное для нас сейчас и требующее самого внимательного, разностороннего и углубленного изучения дело. Старое, хотя и очень боевое, но для нашего времени совсем не революционное «тяп да ляп» – нам пораоставить. Диллетантско-журналистские налеты на этом новом фронте ничего, кроме вреда, нам принести не могут.
К сожалению, далеко не все из нас это сознают. Об экономике, о финансах, о сельском хозяйстве у нас теперь пишет только тот, кто занимается экономикой, финансами, сельским хозяйством. Мы хорошо понимаем, что к этим вопросам с одного лихого кавалерийского наскока подойти нельзя. Но на фронте искусства у нас до сих пор еще практикуются сногсшибательные кавалерийские рейды.
Такой рейд был недавно предпринят т. Сосновским в тыл Лефа (на «згара-амбу» и прочее).
С первых же строк своей статьи (см. N 113 «Правды») т. Сосновский расписывается в своей первобытной наивности по части искусства.
В 1914 г. поэт Маяковский пишет поэму – праобраз грядущей революции – «Облако в штанах»; в 1916 г. он бросает в буржуазию другую разрывную бомбу – «Войну и мир». Но где же т. Сосновскому заметить слона…, то-бишь, какие-то там поэмы! И т. Сосновский не заметил у Маяковского ничего, кроме желтой кофты. Он остался в полной уверенности, что футуристы отличаются от других поэтов покроем и цветом костюма. И эту твердую уверенность сохранил т. Сосновский вплоть до лета 1923 г., когда, ему на глаза попался футуристический «Леф». К желтой кофте прибавилась «згара-амба». И это все, что узнал о футуризме т. Сосновский за 10 лет.
Но если 10 лет тому назад такая простота была еще понятна, то теперь, когда т. Сосновский спрашивает Маяковского –
То сам т. Сосновский похож не на косого, а на слепого.
Тов. Сосновский к искусству пред'являет требование общей элементарной понятности для масс. Интересно знать, пробовал ли т. Сосновский дать массовику рабочему «Капитал» – Маркса, «Анти-Дюринг» – Энгельса или «Эмпириокритицизм и эмпириомонизм» – Ленина? И если пробовал, что из этого получалось? Удовлетворяют ли эти книги требованию общей элементарной понятности для масс? Было бы очень нехорошо для революции, если бы Маркс и Энгельс и Ленин говорили только то, что в данный момент понятно рабочим массам. Было бы очень вредно для науки, если бы она стала равняться по самым отсталым «ничего не понимающим». И не то же ли самое будет и с искусством, если оно станет ждать, когда т. Сосновский и другие подобные ему займутся им не мимоходом, не по пути из главкоровы в главкалошу, а более внимательно и серьезно?
Требовать от искусства общей понятности – это все равно, что сказать: в каждом доме лестница должна быть только в одну ступеньку. Ну, а если в доме несколько этажей? Тогда как? Тогда – долой многоэтажные дома и да здравствует всеобщие равные избушки на курьих ножках?! Напрасно т. Сосновский не убоялся учредиловского лозунга. Этот лозунг его подвел.
Тов. Сосновский издевается над стихотворением Каменского «Жонглер». Но это происходит именно потому, что для него искусство – всеобщая равная каша. Он требует от поэта: «разжуй и в рот положи». О том, что искусство – работа не только для творящего, но и для воспринимающего, он, повидимому, никогда и не думал. И именно потому, что искусство воспринимает он по-мещански пассивно, непонятно ему стихотворение Каменского, выражающее вполне определенную активную эмоцию – радость от овладения звуком, от преодоления материала, радость, которая хорошо знакома всякому рабочему, преодолевающему материал в работе и всякому ребенку, преодолевающему материал в игре (а не эстетствующим баричам – им-то как раз она и не знакома). Поэт, как жонглер, бросает слова – звуковые образы, слова – которые как сверкающие металлические диски мелькают перед вашими глазами:
