Кентавры прекратили заставлять меня работать, потому что я и так целыми днями занималась больными в шатре. Кормили меня по-прежнему и продолжали подшучивать на свой лад. Друид время от времени читал мне нотации на языке жестов, заявляя, что я даже мази в кожу больных втираю неправильно.
Физически я быстро привыкла к перепадам энергии, – когда ее было слишком много, я отправляла ее в накопители, а если мне переставало хватать жизненных сил, забирала ее оттуда же. Однако, необходимость ежедневно отвечать за жизнь и смерть живых существ сильно ударила по душевному равновесию.
Лучше было бы, если я почувствовала в себе великое призвание спасать невинные души от ужасной смерти, лучше было бы, если бы во мне проснулся хоть какой-нибудь героизм. Но этого не было, скорее наоборот, чем больше я лечила, тем больше понимала, что это не мое, что я не могу столько думать и волноваться за других: мой характер совсем не приспособлен для этого. Для меня это была настоящая пытка.
Лекарям необходимы огромные душевные силы, чудовищная выносливость – ведь они должны не только перебороть собственное волнение, они должны перебороть страхи в больном и помочь ему. Принимая больных у себя в шатре, я давала им негласное обещание, но на самом деле любое принятое мной решение могло стать для них последним. Это был вечный обман, который то раскрывался, то нет.
Да, мне было бесконечно жалко несчастных оленят или маленьких нимф, но вместе с тем мне было безумно страшно видеть этих прекрасных существ в том состоянии, в каком их вносили в мой шатер. Я каждый раз заставляла себя работать над ними, с трудом перебарывая отвращение и нежелание прикасаться болезни. Эта необходимость каждый день переступать через себя подавляла меня, я переставала чувствовать себя собой: из стала безвольной машиной, одна часть которой поглощает магию, а другая отдает. Меня заправляли едой и оставляли в покое только когда работы больше не было.
Единственное время, когда я возвращалась в былую стезю – это исследования драконьей железы. Небольшие опыты, которые я устраивала в редко выдававшиеся свободные минуты, возвращали меня к жизни. Они и беседы с дневником Маггорта стали моей единственной отдушиной. В остальное время я чувствовала себя лишь жалкой тенью себя прежней: я уже не возражала, когда меня заставляли, не стремилась даже попытаться сделать так, как хочу я. Кентавры вытравили из меня весь огонь.
Был конец лета, я уже чувствовала, что забываю родную речь, превращаюсь в безголосое животное, когда в селение одним вечером неожиданно прилетел Рэмол.
Пару месяцев назад я готова была бы наброситься на серафима с проклятиями, попыталась бы выдрать ему все перья из крыльев за то, что он со мной сделал… Но сейчас я чуть не разрыдалась от счастья, когда увидела, как он входит в ворота.
В селении его встретили, как сошедшего на землю бога. Все замолкали, когда он проходил мимо, и почтительно кланялись крылатому оборванцу.
Рэмол прошел сквозь коридор расступившихся кентавров и встал напротив меня.
Разрыдавшись, сама не зная почему, я кинулась ему на грудь. Стоило увидеть знакомое лицо, способное на человеческие эмоции, как меня переполнили самые разные чувства. Впервые за все эти месяцы появился кто-то, кто мог понять меня! Понять, как же мне плохо, и посочувствовать. Простое сочувствие – вот чего мне так не хватало. Нелюди были на него неспособны, они вообще не понимали моих эмоций, им было все равно, улыбаюсь я или плачу.
Обняв меня и закрыв всеми шестью крыльями, серафим, ничего не говоря, простоял так, пока я не успокоилась. Затем он ободряюще улыбнулся и произнес:
– Скоро все кончится, потерпи еще немного. Я приду поговорить с тобой, когда побеседую со старейшиной. А пока вот, – он достал из сумки, перекинутой через плечо, большой конверт желтой почтовой бумаги, перевязанный веревкой. – Это письма от Арланда.
Звук родной речи так поразил меня, что я чуть не лишилась чувств, а упоминание об Арланде было сравнимо с божественным откровением… он в самом деле есть, этот Арланд, он не плод моего воображения, как я уже начинала думать… И он, мир, из которого я ушла, это не сон! Мне вручают письмо из реальности, которую я покинула несколько месяцев… нет, целую вечность назад!
Рэмолу нужно было поговорить с предводителем кентавров, а пока он был занят, я убежала в свой шатер. Не в силах думать ни о чем больше, кроме писем, я разорвала конверт.
У меня в руках оказались несколько листов, исписанных твердым, четким почерком Арланда, – мгновенно узнав его, я чуть не расплакалась вновь.
Я стала читать, по несколько раз пробегая глазами каждое слово.
«Бэйр, не передать, как я скучаю по тебе: мне уже едва ли верится, что ты в самом деле существуешь. Твой образ начинает превращаться в болезненную мечту среди того хаоса, в котором я живу сейчас, и это невыносимо. Вокруг не осталось ни одной твоей вещи, ничего, что могло бы напоминать мне о тебе, разве что крошечный талисман, который ты подарила мне на прощание. Я всегда ношу его с собой.
