После полудня во дворе усадьбы собрались все домашние, даже рабы. Гуди привели и привязали за руки к столбу. Йорген разорвал рубашку на его спине. Тряпки упали на сырой снег. Сегодня было достаточно тепло, снег подтаял и хлюпал под сапогами. Я стоял на высоком крыльце, откуда было хорошо видно круг посреди двора. Народ вздыхал, переговаривался. Стоял гул. Но вокруг столба с привязанным преступником было пусто. Лишь Йорген там стоял с плетью в руке.
Хотел бы я сам отстегать ублюдка, но тогда точно убью. А так, может, выживет? Станет уроком для него и для всех.
Никто не смеет трогать мою жену.
Плеть хлёстко разрезала воздух. Гуди не издал и звука. Лишь мускулы напряжённо застыли на загорелой, рассечённой спине. Йорген замахнулся ещё раз. Плеть снова хлестнула.
Люди замолкли. Стало так тихо, что я слышал каждый вздох. Смотрел, как вершится правосудие. Но доволен не был.
Убить его мало, вот что я думал, сжимая побелевшими пальцами перила крыльца. Но убить, значит, разбить сердце Катерины. Она жалела этого урода. Да и он присматривал за ней после покушения Сванхильд. Я помнил всё это. Не хотел, чтобы моя добрая жена ненавидела меня, но и оставить преступника без наказания не мог.
Убью его, решат, что он и правда спал с моей женой. Пойдут слухи. Порочить Китти я не хотел. А так пусть Гуди сам рассказывает, за что его выпороли.
Если выживет, конечно.
Наказание было исполнено. Йорген, весь потный, отошёл, разминая плечи. Устал. Пятьдесят раз взмахнуть рукой — это прилично. Рубашка прилипла к его широкой спине. Гуди стоял на коленях, опустив голову, и дрожал. Снег под ним был красным. Ветер раздувал ошмётки рубашки на его руках. Сильный волк, пригодится мне, когда пойду брать восток. Надеюсь, где-нибудь на востоке он «случайно» сдохнет.
Люди стали расходиться. Я тоже отлип от перил и направился к себе. Было паршиво. Весь гнев я всё равно не выплеснул. В доме стояла тишина. Народ разбежался по углам, будто чуя, что мне лучше не попадаться на глаза. Я тихо прошёл к своим покоям и остановился у двери.
Изнутри доносился надрывный плач.
Нет, только не говори, что ты плачешь из-за него, — я поморщился. Вздохнул, но так и не решился войти. Сел на пол и прижался спиной к стене. Взъерошил волосы. Сердце рвалось на части. — Ты жалеешь его? Ты что, всё-таки предала меня и влюбилась в какого-то безродного пса? Или я просто обидел тебя своим жестоким решением? Я ещё сжалился над ним за его заслуги!.. Вечно тебе не угодить, моя весна.
Катерина плакала долго. Рыдала, будто её выпороли, а не кого-то. Я сидел всё это время в коридоре и не знал, что скажу, когда войду. Хотел бы утешить её, но… боялся? Да, это был страх, что она ударит меня, накричит и убежит. Скажет, что ненавидит.
И мы вернёмся на сто шагов назад.
Наконец она затихла. Я решил, что заснула. Лучше так, чем встретиться с её заплаканными глазами. Потеряться под её пронзительным взглядом. Начать оправдываться. Я будто забывал, что я, вообще-то, князь, когда она осуждающе смотрела на меня. Бесит!
Я поднялся с пола и тихо вошёл. Катерина сидела за столом, положив голову на скрещенные руки. Ещё всхлипывала резкими, отрывистыми вздохами. На ней была нижняя рубашка. Острые лопатки торчали через белую ткань. Просчитался, она не спит.
— Китти, — позвал прежде, чем решил, что скажу.
Она подняла голову и обернулась. Лицо было красное и замученное. В последние два дня она пролила столько слёз, что я даже не знал, откуда они в ней берутся. Она постоянно плачет!
Слабая… моя слабая, нежная весна. Хотел бы я никогда не ломать твоё доброе сердце.
— Прости, — выдавил я. Прости? За что, проклятье, я извиняюсь⁈ Пусть благодарит, что я не бросил этого урода псам! — Но я должен был наказать его, сама знаешь. Теперь на всё воля богов.
Вздохнул, не зная, что ещё сказать этой Светлой Госпоже, чтобы унять её тоску. Сел на кровать.
А, да плевать! Ничего не скажу, пусть сама разбирается!
Катерина спустилась с кресла и тихо подошла. Я удивился. Не ожидал, что она решится приближаться ко мне. Наблюдал за её мокрыми глазами, которые от слёз горели особенно ярко. Сверкали, как золотые украшения.
— Я боюсь тебя, Зигрид, — всхлипнула она.
Вечером Зиг ушёл в главный зал. Будет пить со своими воинами, будто и не было сегодня никакой казни. Мне было больно за Гуди. Да, я хотела, чтобы Зиг знал, но не хотела, чтобы был так жесток. Но что он должен был сделать? Оставить Гуди безнаказанным он не мог. Слишком горд, слишком бережёт свою драгоценность, чтобы закрыть глаза на преступление.
Я запуталась в своих чувствах. Любила и ненавидела.
Не хотела сидеть в покоях и гонять в голове злые мысли. О том, чтобы пойти в главный зал и выпить, я и вовсе не думала. Тошнит. Не хочу видеть это чудовище. А мне ещё придётся спать с ним в одной постели сегодня. Терпеть его кровавые руки на себе.
