И, говоря это, он выдвинул широкую косу, которую до этого прятал за спиной, так что видна была только ее ручка, которую Фанш принял за палку.
– Видите, – продолжал он, – она немножко болтается: укрепите ее быстренько.
– Бог мой, ну конечно! Если только это, – отвечал Фанш, – то я сделаю.
К тому же человек говорил голосом властным, не допускающим отказа. Он сам положил косу на наковальню.
– Э, да она закреплена у вас в обратную сторону, ваша коса! – заметил кузнец. – Лезвие-то наружу! Что это за умелец делал вам такую работу?
– Об этом не беспокойтесь, – строго ответил человек. – Косы бывают разные. Оставьте ее как есть и только укрепите.
– Как вам угодно, – пробормотал Фанш ар Флок’х, ему не очень-то нравился тон, которым с ним говорил человек. И одним ударом он вбил другой гвоздь на место выпавшего.
– Теперь я должен вам заплатить, – сказал человек.
– О, об этом не стоит и говорить.
– Нет, всякая работа должна быть оплачена. Но я дам вам, Фанш ар Флок’х, не деньги, а то, что дороже серебра и золота: доброе предупреждение. Отправляйтесь спать и подумайте о вашей кончине. А когда вернется жена, прикажите ей снова отправиться в село и привести священника. Работа, которую вы только что сделали для меня, – это последнее дело в вашей жизни.
Человек с косой исчез. А Фанш ар Флок’х почувствовал, как у него подгибаются ноги: ему едва хватило сил добраться до постели, в которой, в предсмертном поту, нашла его жена.
– Возвращайся, – сказал он ей, – за священником.
И при первом крике петуха он отдал Богу душу, и это после того, как он починил косу Анку.
У Анку есть два главных помощника: Чума и Голод.
Один старик из Плестена повстречал ее однажды вечером на берегу Дурона. Она сидела на бережку и смотрела, как течет река. Пришла она из Ланмера, который опустошила, и собиралась дальше – в Ланньон.
– Эй, старина! – крикнула она. – Не будешь ли столь добр, не перенесешь ли меня на спине через реку? Я тебе хорошо заплачу.
Старик не был с нею знаком, но согласился.
Посадив ее на плечи, он вошел в воду. Но чем дальше он шел, тем тяжелее становилась его ноша. В конце концов, обессилев – а течение становилось все быстрее, – он сказал:
– Уж простите, добрая дама, но я вас здесь ссажу, я не хочу из-за вас утонуть.
– Умоляю, не делай этого. Лучше отнеси меня обратно туда, откуда забрал.
– Ладно.
И он пустился в обратный путь без особого труда, поскольку его ноша становилась все легче и легче, по мере того как приближался берег. Так Ланньон был избавлен от чумы.
В Плогоффе, на мысе Сизён, о приходе чумы рассказывают так:
В открытом море проходил корабль с громадными темными парусами. Когда он появился у долины Парку-Брюк, люди увидели, как над ним поднялся длинный белый дым, похожий на призрак женщины. Он двигался к берегу, проходя через воздух и не касаясь воды. Это была Чума. В один день она опустошила весь край на три мили вокруг.
Ну а Голод, он, к несчастью, длится дольше, чем хлеб.
Это было во времена, когда богатые не были слишком горды и умели пользоваться своим богатством так, чтобы давать немного счастья беднякам. По правде, это было очень давно.
Лау ар Браз владел самым большим крестьянским хозяйством в Плейбер-Христос. Обычно у него на ферме закалывали свинью или резали корову по субботам. А на следующий день, в воскресенье, Лау отправлялся в село к утренней мессе. По окончании мессы секретарь мэрии со ступенек погоста произносил свою «проповедь»: читал собравшимся на площади новые законы или объявлял от имени нотариуса распродажи будущей недели.
– А теперь я, – кричал Лау, когда секретарь заканчивал со своими бумагами.
И Лау, как говорится, «всходил на крест»[18].
– Значит, так! – начинал он. – Самый большой кабан Кереспера только что скончался от удара ножа. Я приглашаю вас на праздник кровяной колбасы. Большие и маленькие, молодые и старики, местные и пришлые – все приходите! Дом большой, мало будет дома – есть гумно, мало гумна – есть ток для молотьбы.
Вы понимаете, что, когда Лау ар Браз появлялся у голгофы, послушать его собиралась целая толпа! Было кому ловить слова из его рта! Все так и осаждали ступени голгофы!
Так вот, было это в воскресенье, в конце мессы. Лау выкрикивал всем, кто слышит, свое ежегодное приглашение.
– Приходите все, – повторял он, – все приходите!
Видя эти головы, теснившиеся вокруг него, можно было подумать, что это куча яблок, больших красных яблок, так радость красила их лица.
– Не забудьте, в следующий вторник! – кричал Лау.
И все отвечали, как эхо:
– В следующий вторник!
Мертвые были здесь же, под землею. Все топтались по их могилам. Но кто в такие моменты об этом думает?
Когда толпа стала расходиться, чей-то дрожащий голосок позвал Лау ар Браза:
– А я тоже могу прийти?
– Черт меня побери! – воскликнул Лау. – Раз я зову всех, значит, никто не будет лишним!
