Тем вечером он занял свое место у очага, с той стороны, где была колыбель, возле кровати матери. Там он проводил дни и ночи. Когда ребенок плакал, он торопился к нему, чтобы его укачать, – этого он никогда не делал, когда был жив. Поэтому его движения были немного резкими. Иногда он нажимал на край колыбели, словно на рукоять плуга. И тогда ребенок его приговаривал:
– Потише, потише, потр-коз!
Ребенок прожил семь месяцев. Он прекрасно говорил и, казалось, все видел, несмотря на пустые глазницы.
Однажды утром его нашли мертвым на кушетке. Старик проводил его до кладбища и с этого времени больше не давал о себе знать. Говорят, что он ждал, когда ребенок отведет его за руку в рай.
Это было в Керибо, в Пенвенане, в двухэтажном доме. Я со своей женой и детьми занимал нижний этаж. А на верхнем этаже жил старик, по профессии прядильщик пакли.
Старик этот скоро умер.
Тогда я был тем же, что и сегодня, – бедным сельским портным, исключая лишь то, что в те времена я был молод, энергичен и в работе у меня никогда не было недостатка. Наоборот, чаще бывало, что я даже не знал, за что взяться в первую очередь. Приходилось проводить за шитьем бо́льшую часть ночи. Жена моя, вязальщица, составляла мне компанию. Укладывали детей мы рано и занимались, каждый в своем углу, своим делом.
Однажды поздним вечером, когда мы так вот бодрствовали в тишине, моя жена Соэз вдруг мне говорит:
– Ты слышишь?
И она показала пальцем на потолок над нашими головами.
Я прислушался.
Можно было подумать, что старый прядильщик воскрес и снова стал вертеть свою прялку, там, наверху, в комнате. Время от времени шум затихал, как будто, заполнив одно веретено, прядильщик прерывался, чтобы приготовить другое. Потом жужжание возобновлялось.
– Шарло, – умоляюще попросила жена, она была вся бледная: – Пойдем спать. Мне всегда говорили, что нехорошо работать после полуночи в субботу.
Мы легли, но не могли сомкнуть глаз: нам мешали заснуть страх и жужжание прялки; оно умолкло только с приближением утра.
На следующий вечер – это было в воскресенье – о работе не могло быть и речи. Мы улеглись в постель почти сразу за детьми, и в эту ночь ничто не потревожило наш сон.
Но ночью в понедельник, во вторник и все другие ночи недели, вплоть до субботы и включая ее, в наших ушах стояло постоянное монотонное жужжание. Это становилось невыносимым.
В субботу вечером, укладываясь спать, я сказал жене:
– Надо покончить с этим. Завтра я поднимусь. Хочу все выяснить.
Я провел послеобеденное время, выпивая понемногу то в одном кабачке, то в другом, с одной целью – приободриться, так что когда я вернулся домой, то был слегка в подпитии.
Мой ужин ждал меня на очаге. Я очень быстро его съел и крикнул:
– Соэз Шаттон, зажги шандал, чтобы я пошел узнать, что нужно старому торговцу паклей!
– Ни за что на свете, Шарло! Ты этого не сделаешь! С нами случится беда!
Я становлюсь упрямым, когда не пропускаю мимо носа полные стаканы. Я сам зажег свечу, и вот я уже на лестнице… Я не поднялся и на шесть ступенек, как остановился, словно пригвожденный. Сверху дул ужасный ветер, ледяной ветер, который чуть не сбросил меня вниз.
Вся моя выпивка разом испарилась, а вместе с нею и моя смелость.
Я спустился вниз.
– Это тебе послужит уроком, – сказала мне жена.
Хотите – верьте, хотите – нет, но целый год мы безропотно слушали над собою жужжание веретена, и год закончился, но наше терпение мертвецу не наскучило. Впрочем, мы уже привыкли к этой пытке. Жужжание почти не беспокоило нас. И даже если оно иногда запаздывало, мы начинали тревожиться, нам чего-то не хватало.
Я часто говорил Соэз:
– Лишь бы старый прядильщик не будил детей, это все, что нужно.
Но через год дети подросли. Как-то поздно вечером один из наших вдруг резко выпрямился на кровати:
– Мама, кто же это прядет?
Жена бросилась к нему и снова уложила в постель:
– Никто не прядет. Спи.
И я крикнул от стола, где обычно работал:
– Это барашки шумят в хлеву.
Ребенок в конце концов заснул.
И все-таки это не могло больше так продолжаться.
Я отправился к сыну нашего прядильщика пакли, который был фермером в соседнем приходе, в Плугьеле.
– Вот что, – сказал я ему, – странные вещи происходят у нас. Твой отец
– Я должен посмотреть на это, – ответил мне он.
И он пошел со мною и услышал то, что слышали мы.
Он был добрый христианин. Ранним утром он пошел к настоятелю Пенвенана и заказал за шесть франков молебен за своего отца. С этого времени мы зажили спокойно. И даже мне случалось работать в субботу вечером за полночь.
Я слышал это от моего деда с отцовской стороны, он был лоцманом на острове, как и все Питоны, из поколения в поколение.
