Эту теологическую революцию традиция связывает с именем пророка Иезекииля (Йехезке'ела), молодого священника, который в 598 г. до н.э. попал в первую группу депортированных в Месопотамию иудеев. Иезекииль в течение некоторого времени занимал главенствующее положение в религиозном мире диаспоры, по крайней мере, сохранились сведения о том, что старейшины приходили к нему за советом{126}. Больше о жизни пророка почти ничего не известно, а время его служения определяется только из текста Книги Иезекииля: 593–571 гг. до н.э. Однако не подлежит сомнению решающее воздействие его идей на иудаизм нового образца. Концепция Иезекииля была необычна, но в целом очень стройна. Бог, говорил он, вовсе не оставил евреев, а строго наказал их за многочисленные прегрешения. Наказание это полностью заслуженно, но не будет продолжаться вечно, если народ вернется к Господу. С теологической точки зрения, принципиально необычным событием стал факт видений Иезекииля — до того Господь являлся к пророкам только на земле Израильской. Образный ряд видений также был нов и впечатляющ. Эти знамения и вытекавшая из них новая концепция религиозной истории: народ, нарушивший завет с Господом, наказывается за это нарушение — и являются главным вкладом Иезекииля в Священную Историю[456].
В подобных воззрениях отчетливо заметен аккадский след. Важно, что в диаспоре оставались люди (пусть немногие), которых по-прежнему волновали философские проблемы и которые смогли преобразовать еврейское религиозное учение и привести его в классический вид. Иезекииля часто называют основоположником собственно иудаизма. И логично, что именно в вавилонской, точнее, шумеро-аккадской традиции мыслители-переселенцы нашли силы для сопротивления вавилонскому духовному влиянию. Эти заимствования колоссально укрепили еврейскую цивилизацию — во всех отношениях.
Не подлежит сомнению культурное воздействие Вавилона на изгнанников. К нему возводят приведение в порядок древнееврейской хронологии и составление вошедшей в Ветхий Завет сводной израильско-иудейской летописи (по образцу аккадских анналов), общий упор на письменную традицию вообще[457], концепцию божественного возмездия за грехи, которое может настичь город, страну или весь народ[458], даже названия месяцев (которым евреи до того давали просто порядковые номера). Возможно, в этот список нужно включить еще многое, в том числе саму идею «личного» бога, или же личного обращения ко Всевышнему. Прямые сведения об этих вавилонских дарах были потом тщательно удалены из официальной истории, чтобы сохранить ее «чистоту» и «антивавилонскость», может быть, без всякого злого умысла, ибо в те времена ученые мужи не видели необходимости ссылаться на источники своих познаний. Так или иначе, успех интеллектуального «вавилонского забвения» оказался полнее полного. Не вавилоняне, а евреи передали все означенные достижения поздним цивилизациям и навсегда связали с ними свое имя. Теперь уже Вавилон оказался в роли забытой или, по крайней мере, полузабытой культуры[459].
В любом случае ядро иудейской философской и религиозной культуры находится в VI веке до н.э. и в Вавилоне. Потому излучаемый Городом свет, будучи преломлен Священным Писанием, по-прежнему доходит до нас, несмотря на все усилия поздних редакторов и комментаторов. Интересно заметить, что большинство произведений аккадской литературы анонимны и что из пометок писцов часто неясно, выступали ли они в роли авторов или простых переписчиков. Насколько сильно эта традиция повлияла на еврейских книжников, которые с той поры присоединяют свои творения к более старым произведениям или скрываются под именами древних пророков? Отчего они это делают — из соображений конспирации или для придания своему тексту большего веса? Нет ли и здесь отражения исконной месопотамской традиции: чем весомее текст, тем он должен быть древнее, чем древнее, тем маловероятнее, что у него может быть автор, тем вернее этот текст может восходить к началу времен и быть в какой-то степени богоданным, или сакральным. Ведь именно боги подарили людям письменность, а потом сообщили им все наиважнейшие сведения и установления. Добавим: чем важнее текст, тем менее важно имя автора. Может быть, древние знали и об этой закономерности.
