Ира, наверное, повторяла слова, сказанные ей в райкоме. Убедили-таки. Правильно. Кто, кроме Иры, более достоин такой поездки? Она привезет много нового из опыта пионерской работы, поделится с другими. Толя тоже рад. Он обнимает нас с Ирой за плечи, и мы втроем идем по коридору. На нас во все глаза смотрит Лилька. Понимает: влюбленные так открыто не ходят. Она со своим Кириллом в темном уголке, за дверью зала прячется или тайком записочкой обменивается.
Перед Ириным отъездом мы зашли к ней со Светой.
— Всё, девчонки! Через месяц ждите! — раскрасневшись, говорила Ира.
Только сейчас я поняла, какое место заняла в моей жизни Ира. Наверное, я уж так устроена, что не могу жить без идеалов. В детстве — Женька Кулыгина. Но отчаянное мальчишеское меня уже не привлекает. В Ире Ханиной я чувствовала что-то большее. Гармоничный сплав того, что Поэт назвал в своих стихах рьяным пионерством, с высоким стремлением к знаниям, к красоте.
— Слушай! Разве это не волнует? — говорила Ира, наигрывая на пианино баркароллу Чайковского. Женька бы только фыркнула. Она признавала музыку революционных маршей.
Меня смущали нежные звуки. Я поддавалась им и вместе с тем боролась: а не предаю ли я свои убеждения? Но тогда как же стихи? Они тоже певучи и нежны:
— До свидания, девчонки! Салют! — кричит Ира с подножки трамвая, едущего на Курский вокзал.
— Прощай! Может быть, не встретимся! — мрачно отвечаю я, и сердце нехорошо замирает.
Прозрения бывают всякие. У Ньютона оно наступило, когда на него упало с ветки яблоко, у Архимеда во время купания в ванне. У меня это случилось, когда Толя Жигарев привел меня на завод.
От Иры я много слышала о тамошних замечательных людях. Завод шефствовал над школой несколько лет. Все вожатые были оттуда. Кроме Толи, освобожденного, к нам приходили веселые заводские парни и девушки — Леша Карабанов, Маруся Зинченко, Миша Логунов, Тоня Маркова. Летом они ездили с ребятами в пионерский лагерь. Счастливые! Мне ни разу не пришлось пожить в лагере, а вот Ира ни одного лета не пропустила.
На заводе мы зашли в техотдел, где работал Леша Карабанов. Он что-то выводил на чертеже. Чертеж был странный: белые линии на синей бумаге. Линии соединялись в геометрические фигуры. И вдруг я увидела треугольник точно такой, какой чертил недавно на доске Андрей Михайлович. И обозначен теми же буквами!
— Что это? Зачем? — удивилась я.
— То есть как зачем? — Леша даже слегка присвистнул. — Без знания математики ни одной машины не сделаешь, детали не отточишь!
Я покраснела за свое невежество и, не отрывая глаз, следила за Лешиными расчетами. Математика вставала передо мной не со страниц учебника, а из шумного заводского цеха. Мертвый груз выученных наизусть теорем и формул ожил, наконец, и приобрел реальный смысл.
Говорят, что счастливый человек чувствует крылья за спиной. Так оно и есть. Я слетаю с горки в овраг, устланный мягким ковром березовых листьев, и у меня полная убежденность, что я это сделала при помощи крыльев. Тугой, настоявшийся на прели осенний воздух крепко держит меня в своих объятиях. Я счастлива. И даже позволяю черно-пегой Дианке, дочке пропавшей любимицы Дези, лизнуть меня в щеку. В Дианке ничего нет от умной, деликатной Дези. Она глупа и нахальна. Поэтому я держу ее в строгости. Но сегодня можно. Пусть.
Нагулявшись вдоволь, я бегу домой и пишу Ире письмо в Артек. Должна же она знать, как это было!
…Шесть притихших в ожидании подростков, в том числе и мы со Светой Воротниковой, сидели в опустевшем классе. Слышно было, как на руке толстого Пети Сладкевича тикали часы. Наконец из лабораторной, находящейся позади класса, вышел Андрей Михайлович. Он подергал свою бороду и одобряюще улыбнулся. Но нам не стало от этого лучше.
— Улыбается! А нам каково? — прошептала Света.
— Так это же Синяя борода! Он наслаждается мучением своих жертв! — ответно процедила я.
И он будто понял, посерьезнел, торопливо роздал листки с личным заданием каждому. У нас вытянулись физиономии: не подскажешь, не спишешь! Вот хитрец!
Как ни готовилась я к этому дню, а, взяв листок, написанный твердым косым почерком, потеряла всякую способность соображать. Цифры и буквы слились в мутные серые круги. Уж не плачу ли я? Вот не хватало! Я по-детски шмыгаю носом и отодвигаю листок. Надо прийти в себя…
— Неясно написано? К сожалению, всю жизнь страдаю плохим почерком! — вдруг раздался над ухом негромкий голос Андрея Михайловича.
Сердце у меня сильно заколотилось. Синяя борода навис над моим плечом, и смуглый палец с красиво остриженным ногтем указал, что к чему относится.
Но я все равно ничего не понимаю и хочу только, чтобы он поскорее ушел.
— Поняла? — Он заглянул в мое, наверное, очень бледное лицо и отошел, не дожидаясь ответа.
