Сначала он что-то писал за столом, потом кто-то позвал его из-за двери, и он вышел в коридор. Слышны были его быстрые шаги по паркету. Мы остались одни. Кажется, он решил не возвращаться до конца.
Света быстро чертит какие-то углы и шепчет под нос не то формулы, не то заклинания. Ее присутствие успокаивает меня. Мало-помалу туман перед глазами рассеивается, и я уясняю, что от меня требуется. Как огонек, острым язычком вспыхнула радость: знаю! А когда по всем правилам доказала теорему, то задача сама по себе раскрылась.
Я забыла о времени, о ребятах, не заметила, как вернулся Андрей Михайлович и снова встал за моей спиной. Меня толкнула локтем Света. Я подняла голову и встретилась с теплыми серыми глазами. Кто это? Не сразу поняла я, и первым чувством было удивление: глаза-то у него не черные вовсе! Я чуть было не сказала это вслух.
— Все! Время истекло! — предупредил он и потянул листок с моей работой.
Я скользнула взглядом по письменному объяснению к задаче и поставила жирную точку. Проверять было некогда.
— Спаси меня, господи! — вдруг воскликнула Света.
Андрей Михайлович повернулся на каблуках и произнес сдержанно:
— Человек! Помоги себе сам!
«Наверное, из того же Державина?» — подумала я. О том, что эти слова принадлежат Бетховену, я узнала гораздо позже. Но интересно, откуда он все знает? Преподает физику, математику, а залезает в литературу, историю, философию.
Когда Кирилл Сазанов хвастливо подошел к нему с томиком Канта, Андрей Михайлович только усмехнулся:
— Льва Толстого уже всего прочитал?
— Н-нет… — удивленно протянул Кирилл.
— А Достоевского?
Кирилл потерянно молчал.
— Вижу, что тоже нет! — с улыбкой произнес Андрей Михайлович.
Мы тоже все заулыбались, хотя многие читали куда меньше Кирилла.
— Ну да! — вспыхнул Кирилл. — А при чем тут они?
— А при том, — посерьезнел учитель, — что прежде чем взяться за Канта, надо создать прочный фундамент знаний, общей культуры.
— А вы…
— Я потому и говорю, что сам это испытал!
Кирилл отошел, теребя свою дремучую шевелюру. Мы молча сели за парты. Как много нам предстояло узнать. Мне даже страшно стало от этой мысли. Но знает же наш учитель…
Из шестерки неудачников оставили только нас со Светой. Остальных, подавших чистые листки, перевели в седьмой класс. Но все они забрали документы. Наверное, на их месте так же поступила бы и я. К счастью, все обернулось иначе.
Возвращая мою работу с хорошей оценкой, Андрей Михайлович сказал, улыбаясь в бороду:
— Теперь я знаю, почему так страдала о тебе Валентина Максимовна: в объяснении не сделано ни одной грамматической ошибки!
— А запятые? — осмелев, поинтересовалась я. — Запятые я не всегда ставлю…
— На запятые я не обратил внимания, а точка поставлена совершенно правильно! — с ударением произнес он, очевидно имея в виду законченное решение.
Мне стало жарко от непривычного разговора и от смотревших на меня во все глаза ребят. Жорка приветственно поднял руку. Кирилл Сазанов смотрел с непонятным прищуром, Генька Башмаков делал вид, что занят задачей и ни до чего другого ему нет дела. Лилька строчила очередную любовную записку. Все это я видела сразу, как в большом зеркале, и удивлялась про себя четкости изображения. Борода Андрея Михайловича в этом зеркале была вовсе не синяя, а мягкокаштановая, вьющаяся, и это тоже меня удивляло.
— Света, — спросила я на перемене свою не менее счастливую подругу, — ты обратила внимание, что Синяя борода перекрасился?
— Конечно, заметила! — подхватила она на лету. — Говорят, он и жен своих из подвала выпустил!
Мы присели от смеха на корточки и в избытке счастья стали выдумывать диковинные небылицы.
Ни математика, ни физика, конечно, не стали моими любимыми предметами, но теперь я не боялась их так панически, как раньше. Под ногами была твердая почва, а не проваливающееся болото. Но самое главное — я могла теперь с легкой душой заниматься общественной работой.
Я с нетерпением ждала Иру из Артека, а пока рассматривала класс и делала выводы.
Он был пестрым. От прошлогоднего краснознаменного осталось только одиннадцать человек. Две трети поступили вновь. Кажется, здесь собрались все неудачники, либо провалившиеся на экзаменах в техникумы, либо не знающие, куда себя деть, вроде нас со Светой. Многие ездили из Кунцева, Баковки, даже из Жаворонков, не говоря уж о нашей Немчиновке. В этих местах десятилеток еще не было.
Старенькие держались вместе, смотрели на нас свысока, кроме Иры, разумеется. Пренебрежительно называли нас загородниками. Они любили рассказывать о своем прошлом, когда были разболтанным отстающим классом. Но их отдали в руки Андрею Михайловичу, и все волшебно изменилось. Год закончили победителями соревнования.
— Теперь вряд ли что получится из-за этих загородников! — морщилась староста Люся Кошкина.
Ей вторила Аня Сорокина. Обе они обожали Андрея Михайловича и враждовали между собой. Но были времена, когда сидели вместе, тихо шептались и вздыхали.
