На сердце у меня появился холодок. Мне было неприятно, что какая-то девочка нравилась ему раньше меня и он вспоминает о ней с нежностью.
— А где она теперь?
— Не знаю. Вероятно, вышла замуж, растит детей, — добродушно проговорил он, останавливаясь и с наслаждением вдыхая вечерний воздух.
— Она была лучше меня? — упавшим голосом спросила я.
Он с изумлением повернулся ко мне, и я невольно отступила под его взглядом.
— Да! — отчеканил он. — Примерно в той степени, в какой этот Тоська был лучше меня! Кстати, где он сейчас, я забыл спросить?
В голосе слышалась ирония, но до меня она не дошла.
— Уехал куда-то… Но разве можно сравнивать? — возмутилась я, и мне вдруг стало смешно, когда я вообразила тогдашнего маленького озорного Тоську рядом с этим умным взрослым мужчиной!
— Правильно, нельзя! — подхватил он. — И никогда не будем этого делать. Я не хочу, чтобы наша жизнь омрачалась какими-то глупыми пустяками. Все иначе должно быть у нас с тобой, моя единственная на свете графиня! Не зря же я так долго ждал, пока ты вырастешь! Поняла? А теперь можешь спросить у меня все, что хочешь. Я честно отвечу. И пусть это будет последний раз!
— Хорошо. Вот… — Я запнулась и опустила голову.
Я не знала, как выразить беспокоящую меня мысль.
Я верила, что он любит меня. Иначе бы его здесь не было. Но что-то странное было в наших отношениях. Не как у всех. Он меня называл на «ты», я по-прежнему говорила ему «вы». Правда, во второй приезд сюда он мимоходом заметил: «Все еще „вы“?» Но особенно не настаивал. Он ездил к нам, как князь Андрей к Ростовым. И мама его побаивалась.
За все время он только один раз поцеловал меня, и то во время болезни. А может быть, и не было этого, мне в тогдашнем моем состоянии многое могло показаться…
— Ну, смелее! — улыбнулся он.
— Тогда, когда я болела, вы поцеловали меня или мне приснилось? — наконец решилась я.
— Нет. Не приснилось. Поцеловал.
— Один раз?
— А ты и одного раза не сказала мне «ты»!
Он улыбался, и я никуда не могла уйти от его взгляда.
— Ты, — робко сказала я. Трехлетняя ученическая привычка связывала, как путы.
Улыбка сошла с его лица. Он ждал.
— Ты! — увереннее повторила я. — Я тебя люблю!
— И я тебя! — как клятву произнес он и поцеловал совсем иначе, чем тогда. Сильно, свободно и радостно.
— А я загадал, что целую тебя второй раз только после того, как ты скажешь мне «ты»! — признался он.
О! Князь Андрей, наверное, никогда не уйдет из нашей жизни! Ну и прекрасно, пусть!
— Пойдем обратно! Ты все равно опоздал на все поезда, — восторженно запрыгала я от вдруг наступившей легкости и внутренней свободы, словно рухнула какая-то преграда между нами. Сейчас я не сомневалась, что у меня так же, как у всех, и даже гораздо лучше, потому что такого, как он, ни у кого нет.
Мы прибежали домой, взявшись за руки, и ему не показалось это неуместным. Как-то вдруг растаяла разница в возрасте. Он делал все то же самое, что и я. Даже злющего кота Семена взял на руки.
Мама постелила ему на диване в столовой, и, засыпая в своей комнатке, я испытывала необычайное успокоение оттого, что он находился тут, совсем близко.
Я сидела в чулане и укладывала свою корзинку, с которой ездила в пионерский лагерь. Я и замуж собиралась, как в лагерь: три смены белья, тапочки, белая кофточка. Подумав, бережно завернула в тетрадный лист пионерский галстук и положила на дно. Пусть лежит! Он же никому не мешает, а мне он будет напоминать о многом: и о немчиновском отряде, и о сиреневой аллее в Бородине.
Какая-то тень легла на меня сзади. В дверях стояла Лилька, тонкая, затянутая широким поясом.
— Уезжаешь? — спросила она, будто обо всем знала. У нее незаурядное чутье.
— Как видишь! — сухо ответила я.
— А не боишься?
Она посмотрела на меня с тонкой усмешкой.
— Чего? — не поняла я.
— А если бросит он тебя? Разница большая и в уме, и в возрасте. Генька Башмаков так и сказал…
— Что сказал? — спросила я с бьющимся сердцем.
— Сказал, что мы его считали богом, а он женился на какой-то дурочке…
— А Кирилл ничего мне не велел передать? Вы, случайно, не подружились с ним снова?
— Нет! — гордо ответила Лилька. — Я к прошлому не возвращаюсь!
— И отлично делаешь. Я тоже. И давай на этом простимся. Мне некогда!
Я снова деловито занялась корзинкой, хотя сердце мое никак не могло успокоиться. Удивительно, но с Лилькой я всегда становилась мелкой, глупой. Еще ни один разговор с нею не кончился добром.
Я не прощалась, как Татьяна, со своими любимыми холмами. Я уходила с легкой корзинкой и знала, что вернусь сюда еще не раз. И все же, спустившись в овраг, я невольно обернулась. Наш ветхий, потемневший дом был весь облит солнцем, и могучая сосна во дворе простирала свои мохнатые лапы…
…Он встретил меня у автобусной остановки, взял корзинку из моих рук и строго сказал:
— Сначала зайдем в одно официальное, но совершенно необходимое учреждение!
