Небесный Покровитель его юмора решил по такому случаю пошутить лично, и книга вышла с опечаткой в фамилии автора на обложке. Не замеченная всем издательством вопреки реальности – уникальная в своем роде Шютка выглядела так:
Никита
И автор не замечал! Такова психология восприятия буквенного пространства. Поощряемый богословским дружелюбием, я целеуказал эту хохму в порядке его развлечения. Никита изумился, расстроился, пока через четверть часа и рюмку коньяку не вдохновился касанием Высшего Перста.
Его подначки обрастали подробностями и передавались в поколениях. Книга не заслонила легенды. Непревзойденный гений мистификации был человеком старого воспитания и холодной петербургской закалки. Скромность интеллигента не позволила изложить бесчинства хулигана во всем их павлиньем блеске. Описание не достигало головокружительных высот действительности.
Даже в такой проходной мелочи, как:
Никита стучит с улицы в окно своей квартиры – жене: дверь открой, пожалуйста, я ключи дома забыл. Она кивает и идет к дверям. И через два шага застывает на месте. Каменеет. Белеет. У нее останавливается дыхание. Она оборачивается к окну…
За стеклом Никита делает приветливые жесты, извиняется.
У нее волосы встают дыбом. Челюсть отваливается. Глаза стекленеют и закатываются. Она падает в обморок.
Они живут на шестом этаже.
За окном – отвесная стена без балконов и карнизов.
Это Никита шел домой и увидел монтера на автомобильной вышке, меняющего лампу в уличном фонаре. Ну, нанял за пятерку, поднялся.
В советское время искусство принадлежало народу. И народ его получал. Иногда с доставкой на дом. По разнарядке. Власть заботилась о культурном росте граждан!
Была такая организация «Госконцерт». И была «Госфилармония». Они составляли графики поездок и выступлении артистов на кварталы и годы вперед. По городам и весям. Чтоб глубинка тоже приобщалась и росла над собой гармонично.
И все актеры, певцы, музыканты, поэты и композиторы, танцовщицы и юмористы – все должны были отработать положенное количество выступлений в провинциях. Существовали нормы, утвержденные Министерством культуры. Даже народный артист СССР и заслуженный композитор не могли избежать своей участи.
Собирались обычно по двое-несколько, чтоб не скучно было, и отрабатывали норму. Составлялись дружеские тандемы, революционные тройки, ударные бригады и летучие десанты.
Никита Богословский обычно «выезжал на чёс» с композитором Сигизмундом Кацем. Они жили на одной лестничной площадке, выпивали друг у друга на кухне, и вообще оба были из приличных старорежимных семей.
График поездки сколачивался поплотнее, чтоб уж отпахал три недели – и пару лет свободен. Город областной, город заштатный, райцентр сельского типа, по концерту дали, в гостинице выпили – и на поезд, в следующую область.
К концу поездки подташнивает, как беременных. Репертуар навяз. А разнообразить его смысла нет, конечно: все залы разные, им любое в новинку. Буквально: бренчишь по клавишам – а сам думаешь о своем и считаешь дни до дома.
И вот очередной звездный вояж подходит к концу. Печенка уже побаливает, и кишечник дезориентирован тем ералашем, который в него проваливается. Просыпаешься ночью под стук колес – и не можешь сообразить в темноте, откуда и куда ты сейчас едешь.
Последний райцентр, по заключительному концерту – и все. Настроение типа «дембель неизбежен».
– Слушай, – говорит умный Сигизмунд Кац. – У них тут районный Дворец культуры и кинотеатр.
А давай: ты первое отделение в Доме культуры, – а я в кинотеатре, а в антракте на такси, меняемся, гоним по второму отделению – и как раз успеваем на московский поезд?
Вообще эта вещь на гастролерском языке называется «вертушка».
– Гениальная идея! – говорит Никита Богословский. – По два концерта за вечер – и завтра мы дома.
Местные организаторы против такой скоропалительной замены не протестовали. Афишу в те времена художник домкультуровский переписывал за пятнадцать минут. А на Богословского всегда больше желающих соберется, его-то песни все знают. Тут Кац как бы в нагрузку идет, второго номера работает. Хотя композитор хороший и человек интересный.
Ну – сбор публики, подъезд, фойе, гул, праздничная одежда – московские композиторы приехали, знаменитости. Стулья, занавес.
«Нет-нет, – говорит Богословский, – объявлять не надо, мы всегда сами, у нас уже программа сформирована, чтоб не сбиваться».
Ну – свет! аплодисменты! выходит! Кланяется: правую руку к сердцу – левую к полу.
– Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигиз-мунд Кац. Я композитор, – говорит Никита Богословский, в точности копируя интонации Сигизмунда Каца. А люди с хорошим музыкальным слухом это умеют.
– Сначала, как принято, несколько слов о себе. Я родился еще до резолюции, в 1908 году в городе Вене.
О! – внимание в зале: времена железного занавеса, а он в Вене родился, не хухры-мухры.
– Мои родители были там в командировке. А Вена был город музыкальный…
За месяц гастролей они программы друг друга выучили наизусть. И думать не надо – само на язык выскакивает слово в слово.
