А потом произошло чудо. Один бабуин – правда, несколько уродливый по меркам бабуинов – согласился с ней спариться. Бу-Бу была уверена, что это случайность и что на следующий же день он перестанет ее узнавать, но все равно это было чудом, потому что таким образом ее – хотя и косвенно – немножко принимали в стадо. Но, как оказалось, запас невероятных чудес все еще не был исчерпан. Прошло немного времени, и ее бабуин согласился переехать к ней в дом. Она проделала несколько дыр в крыше – для дождя и солнечных лучей, – разбросала по всему дому гнилые коряги, заготовила и обернула в водоросли множество сырой рыбы. Впрочем, члены и клана, и малого стада выбравшего ее бабуина продолжали относиться к ней настороженно и немного презрительно. Но на фоне уже произошедших чудес все это казалось мелочами и Бу-Бу была почти счастлива. Разумеется, бабуины временами щипали и кусали ее, а ее бабуин снова и снова с надеждой проверял, не начнет ли она обрастать шерстью. Однако раз от раза его взгляд становился все разочарованнее и злее. Чувство вины охватывало Бу-Бу, и каждое утро она проверяла, не прорежется ли шерсть, но тщетно. Ей было больно, отчаянно стыдно, но с позором своего тела она ничего не могла поделать. Похожим образом обстояло дело и с теми коллективными навыками, которые требовались для того, чтобы быть частью стада. Довольно быстро она научилась есть руками, а потом уже и без помощи рук, но обломки мозаик и витражей вываливались у нее из волос, как бы туго она их ни заплетала, и за много месяцев она так и не научилась с упоением похрюкивать, когда грызла гнилые корни. С утра до вечера Бу-Бу старалась этому учиться, но получалось у нее плохо. Она понимала, что любой другой бабуин давно бы выгнал ее из дома, и каждое утро мысленно благодарила его за понимание и его удивительное, почти не знающее границ долготерпение.
Однако и долготерпению ее бабуина настал предел, и тогда с чувством глубокой благодарности – и столь же глубокой ненависти к себе – она пошла на встречу с тем, кого, как уже говорилось, средневековые итинерарии именовали неуклюжим латинским словом «бабуин-бабуинатор», но которого она мысленно – с восхищением и благодарностью – называла воспитателем. К счастью, не будучи связанной с «образованной средой» в своей предыдущей жизни, до этого она не слышала подобных названий и хотя бы в этом смысле была свободна от ложных представлений и предрассудков, которые могли бы ей повредить. Поэтому во время первых же встреч она была поражена его глубоким пониманием, искренним сочувствием и состраданием. Всеми своими жестами воспитатель показывал ей, что она не единственная на этом свете и, более того, даже не первый в его жизни пример бабуина с физическими и поведенческими отклонениями, который – тем не менее – имеет все шансы стать полноправным членом своего стада. Еще больше ее трогало понимание ее бабуина и их малого стада. Не требуя почти ничего взамен, ее бабуин был готов жертвовать самые длинные бананы и самые гнилые корни, которые она относила в качестве платы воспитателю, а самки из ее малого стада провожали ее до самого дерева воспитателя, а потом выслушивали ее восторженные рассказы. Она чувствовала, как раз от раза она становилась все большим бабуином.
И все же в ее случае, вероятно, помощи бабуинатора было недостаточно. Она научилась вилять телом при ходьбе, часами рассматривать осколки мозаик, грызть коряги, довольно и без всякого притворства урчать, но шерсть так и не росла. Это было ужасно. Чувство удушающей неизбывной наготы и стыда перед ее бабуином, их малым стадом, ее бабуинатором – всеми ними, потратившими на нее столько усилий и терпения, – постепенно стало невыносимым. Что же касается ее бабуина, то к чувству стыда прибавилось еще и острое чувство вины. Бу-Бу понимала, что должна быть неотъемлемой частью единой с ним спаренной ячейки, но со своим гладким, как тряпка, телом она не могла об этом даже и мечтать. Ей стало казаться, что как бы она ни старалась, ей никогда не стать бабуином. Мысль о том, что вместо нее он мог бы найти настоящую самку с длинной шерстью, которой бы не потребовалось учиться повизгивать, урчать и украшать себе хвост, стала для нее невыносимой. Несколько раз она погружалась в непроглядные мысли о необходимости освободить его от себя, но не могла придумать ни одного практически осуществимого способа. И тогда она поняла, что именно ей следует делать.
