Впрочем, вполне возможно, Аба Хуши действительно казалось, что Хайфа так навсегда и останется городом баухауза, бульваров, социализма, врачебных кабинетов рядом со спальней хозяина и огромных домашних библиотек. Но узнать, так ли это было на самом деле, Йонатану не удавалось. Переступая от рассказа к рассказу, он все больше терялся в причудливых лабиринтах человеческой памяти, раз за разом убеждаясь в том, что даже память одного поколения является лишь очень ненадежным компасом среди хаоса уходящего времени. Один из водителей ночных такси рассказал студенту Йонатану, что в те далекие времена, когда его родители приехали в Израиль из Греции и Турции, балканские евреи открывали в порту маленькие ресторанчики, в которых под вино крутили на патефонах грустные греческие песни. Он пожаловался Йонатану на то, что, закончив рабочий день – вместо того чтобы, «как все живые люди, пойти домой к семье», – Аба Хуши обходил их портовые рестораны и закусочные, собственноручно выключал патефоны и требовал поставить Бетховена. «Он хотел навязать нам всем вот эту свою культуру, – продолжал таксист, – но разве можно заставить греческого еврея слушать немецкие песни? Нет, греческий еврей будет слушать свои греческие песни, а не эти немецкие песни, своего греческого Теодоракиса, хоть он тогда еще не родился. Вы должны понять, – продолжал таксист, – это были маленькие средиземноморские люди. Они много и тяжело работали, быстро старели. Им надо было где-то отдыхать. И тут приходил этот огромный блондин в пиджаке, которому все уступали дорогу, спрашивал, почему они не читают Карла Маркса, ставил на патефон своего Бетховена, да еще и выяснял, почему они не борются за свои права. А прав-то у них и было что послушать Теодоракиса, хоть он тогда еще и не родился. Вот поэтому мой дядя и попал в тюрьму, – сказал он. – Разве он попал бы в тюрьму, если бы не этот Бетховен? Когда меня спрашивают про детство, – добавил он грустно, – я говорю, что вырос в доме на три семьи. У нас в квартире было три комнаты, и в каждой жило по семье. И даже по вечерам нам не давали попить вина и потанцевать без песен этого Бетховена».
