Тот, кто теперь следил за огнем, был человеком иного склада и не тревожил себя другими мыслями, кроме как о работе. Он то и дело открывал тяжелую лязгавшую дверь печи и, отвернувшись от нестерпимого света и жара, бросал в нее тяжелые дубовые поленья или длинным железным прутом помешивал огромные горящие головни. Внутри виднелись танцующие языки пламени и обгоревшие, почти расплавленные жаром куски мрамора. Снаружи отблески огня подрагивали на переплетенных ветвях деревьев подступавшего почти к самой печи леса, высвечивая на переднем плане казавшуюся красноватой избушку, текущий у ее порога ручей, коренастую, обсыпанную угольной пылью фигуру обжигальщика и его напуганного сына, скрывшегося в спасительной тени отца. Когда железная дверь в очередной раз закрылась, снова возник нежный свет неполной луны, тщетно пытавшийся высветить смутные очертания соседних холмов, а в небе заскользили сбившиеся в кучки облака, все еще розовевшие в лучах заката, хотя внизу, в долине, стемнело уже давным-давно.
Когда послышались шаги поднимавшегося по склону человека, а его силуэт показался среди жавшихся к деревьям кустов, мальчуган подобрался поближе к отцу.
– Эгей, кто это?! – крикнул обжигальщик, раздраженный робостью сына и отчасти поддавшийся ей. – Выходи и покажись, как порядочный, не то башку снесу куском мрамора!
– Недобрым словом ты меня встречаешь, – раздался угрюмый голос, когда незнакомец подошел ближе. – Впрочем, я не прошу и не хочу, чтобы меня встретили добром, пусть даже у собственной печи.
Чтобы получше разглядеть чужака, Бартрам открыл железную дверь, откуда сразу брызнул нестерпимо яркий свет, обрушившийся на лицо и фигуру незнакомца. Досужий взгляд не увидел бы в нем ничего примечательного: мужчина в простой одежде незатейливого покроя, в тяжелых дорожных башмаках, высокий и худой. Подойдя ближе, он впился жадным взглядом в яркое пламя, словно увидел или ожидал увидеть что-то достойное внимания.
– Добрый вечер, человек прохожий, – произнес обжигальщик. – Откуда ты в столь поздний час?
– Возвращаюсь с поисков, – ответил странник, – поскольку они, наконец, закончены.
– Пьяный! Или не в себе! – еле слышно пробормотал Бартрам. – Доставит хлопот. Чем быстрее я от него избавлюсь, тем лучше.
Мальчуган, весь дрожа, зашептал отцу на ухо, прося закрыть дверь, чтобы вновь стало поменьше света: в лице незнакомца мелькнуло что-то, на что было страшно смотреть, но отвести от него взгляд он не мог. И вправду, даже толстокожего и туповатого обжигальщика начало пробирать что-то неописуемо странное в этом худом, хмуром, задумчивом лице, обрамленном седыми клочьями волос, и в глубоко запавших глазах, сверкающих, словно огоньки над входом в загадочную пещеру. Но когда он закрыл дверь, незнакомец повернулся к нему и заговорил тихим знакомым голосом, отчего Бартрам подумал, что перед ним все-таки здравомыслящий и разумный человек.
– Вижу, твоя работа близится к концу, – сказал путник. – Мрамор уже три дня как в обжиге. Через несколько часов он превратится в известь.
– Слушай, ты кто?! – воскликнул обжигальщик – Похоже, это ремесло знакомо тебе так же, как мне.
– Если не лучше, – ответил незнакомец. – Ведь я занимался им много лет, причем здесь, на этом самом месте. Но ты пришлый в этих краях. Никогда не слышал об Итане Бренде?
– О том, кто пустился на поиски Непростительного Греха? – смеясь, спросил Бартрам.
– Именно, – ответил незнакомец. – Он нашел что искал, и поэтому возвращается.
– Так-так! Выходит, ты и есть тот самый Итан Бренд?! – изумленно вскричал обжигальщик. – Сам я пришлый, как ты говоришь, но слышал, что прошло восемнадцать лет с тех пор, как ты отправился в путь от подножия Грейлока. Однако, доложу я тебе, добрые люди в деревне все еще говорят об Итане Бренде и о странном деле, из-за которого он бросил обжиговую печь. Значит, ты все-таки нашел Непростительный Грех?
– Именно так, – спокойно ответил незнакомец.
– Если не обижу вопросом, – продолжал Бартрам, – где же он, этот грех?
Итан Бренд ткнул пальцем себе в область сердца.
– Здесь! – ответил он.
И тут без малейшей веселости в лице он рассмеялся, словно помимо своей воли признавая безграничную нелепость поисков того, что было совсем рядом, в нем самом, несусветность копания во всех встречавшихся ему сердцах, кроме собственного, где он и нашел искомое. Рассмеялся тем же долгим печальным смехом, который чуть не напугал Бартрама, когда возвестил о приближении странника.
