Едва еврей закончил представление, как внимание собравшихся решил привлечь огромный старый пес, который, похоже, был сам себе хозяин, поскольку никто не назвался его владельцем. Дотоле он вел себя как очень тихий и воспитанный пожилой пес, переходил от одного человека к другому и, желая подластиться, подставлял косматую голову, чтобы кто-нибудь не поленился и погладил его. Но теперь это спокойное и степенное четвероногое по своей воле и без всякой причины вдруг начало вертеться волчком, стараясь поймать собственный хвост, который, добавляя нелепости происходящему, оказался гораздо короче, чем надо. Никогда еще мир не видывал такого упорного стремления в погоне за тем, что никак нельзя догнать. Никогда еще мир не слыхивал такого яростного рычания, тявканья, лая и воя, будто бы хвост несуразного животного смертельно и непримиримо враждовал с его телом. Дворняга кружилась все быстрее и быстрее, все быстрее и быстрее ускользал от нее недоступный для пасти хвост-коротышка, все громче и злее делался лай, пока, вконец вымотавшись, но так и не достигнув цели, глупый старый пес не остановился так же внезапно, как начал вертеться. Через мгновение он стал тем же кротким, тихим, послушным и воспитанным псом, каким был, когда увязался за направлявшейся к печи компанией.
Как можно с уверенностью полагать, этот его «номер» приветствовали общим хохотом, аплодисментами и криками «бис!», на что пес-артист отвечал помахиванием хвостом-коротышкой, но явно не мог повторить чрезвычайно удачную попытку рассмешить зрителей.
Тем временем Итан Бренд снова присел на бревно и, явно проникнувшись мыслью об отдаленной схожести между своей судьбой и бесполезным бегом за собственным хвостом, который продемонстрировала дворняга, рассмеялся жутким смехом, который как нельзя лучше передавал его внутреннее состояние. В ту же секунду веселость собравшихся угасла, они стояли, объятые ужасом, боясь, как бы эти зловещие звуки не разнеслись эхом до самого горизонта и не начали бы с грохотом перекатываться с холма на холм, тем самым еще дольше терзая их слух. Затем, перешептываясь, что уже поздно, что луна почти зашла, что августовскими вечерами заметно холодает, все заторопились по домам, оставив обжигальщика и малыша Джо в компании незваного гостя. Они втроем остались на опустевшей поляне возле угрюмого леса. За его темным краем отблески пламени плясали на величавых стволах и почти черной хвое сосен, среди которых чуть светлее зеленели молодые дубки, клены и тополя. Тут и там лежали огромные поваленные деревья, гнившие на усыпанной листвой земле. И маленькому Джо, робкому и впечатлительному ребенку, показалось, что безмолвный лес будто бы затаил дыхание в ожидании чего-то ужасного.
Итан Бренд подбросил в огонь дров и закрыл дверь печи. Потом оглянулся через плечо на обжигальщика с сынишкой и скорее велел, нежели посоветовал им отправляться спать.
– Сам я сегодня не усну, – сказал он. – Мне много о чем нужно подумать. Я послежу за огнем, как в былые времена.
– И, наверное, вызовешь дьявола, чтобы не скучать, – пробормотал Бартрам, который близко познакомился с уже упоминавшейся черной бутылкой. – Присмотри, если хочется, и вызывай хоть всех дьяволов! Что до меня, так я лучше подремлю. Пошли, Джо!
Когда мальчишка вслед за отцом подошел к избушке, он оглянулся на странника. На глаза у него навернулись слезы, поскольку его чувствительное сердце ощутило, на какое беспросветное и жуткое одиночество обрек себя этот человек.
