Однажды Милена, придя, как обычно, утром в пещеру старой Гориславы, нашла ее совсем слабой. Старуха лежала с закрытыми глазами, потемневшая, словно старое поваленное ветром дерево.
Внезапно она села на топчане – так что Милена вздрогнула от неожиданности, больно схватила ее руку своими узловатыми пальцами, оцарапав ногтями, и зашептала беззубым ртом: «Река – вспять… Новый город… мальчик… находник-князь… ладья… смерть». Потом крючки ее пальцев разжались, она опустилась на спину и затихла.
Волк потянул носом воздух и вдруг, запрокинув голову, завыл протяжно, леденяще, словно умоляя о чем-то. И Милене не по себе стало от слов старухи, они показались каким-то нехорошим пророчеством.
Гориславу они похоронили в лесу, чтобы не разводить большого огня и не привлекать внимания к своей хижине. И теперь надо было решать, что делать. Жить в лесу и дальше, ничего не зная, Рюрик больше не мог. Он решил оставить Милене побольше еды и постараться все-таки проникнуть в город.
А на следующий день произошло вот что.
Этого кабана Рюрик выслеживал вот уже несколько дней. Он слышал его: зверь трещал валежником вокруг хижины по ночам, но днем хорошо прятался где-то в чаще. С утра было пасмурно, и Рюрик не знал, как долго они с Волком искали логово. Поиски увели их довольно далеко от тех мест, где они охотились обычно. Наконец Волк взял след – пригнул голову и быстро затрусил, не поднимая носа от земли. И Рюрик увидел: матерый вепрь с вздыбленной холкой и белыми клыками-бивнями стоял на открытой поляне и как будто ждал.
Вот он хрюкнул, начал убегать, и Волк азартно погнал его, кусая за мохнатые ляжки.
Дальше все произошло во мгновение ока. Кабан неожиданно развернулся и – молниеносно распорол псу брюхо. Рюрик остолбенел, а вепрь зло глянул на него маленькими умными глазками.
Волк уже бился на земле, путаясь лапами в собственных сине-серых окровавленных кишках, и визжал от боли.
– Fukja Jor! [112] – выкрикнул Рюрик, бросил в зверя копье и… промахнулся.
Зверь еще раз поглядел на него и затрусил прочь неспешно, словно уверенный в своей неуязвимости.
Рюрик не мог поверить: промахнуться с такого близкого расстояния! Он выхватил лук, и в кабаньей холке затрепетала его стрела. Зверь вздрогнул и, заверещав, бросился в чащу.
Рюрика охватил охотничий азарт, и он, выхватив из-за пояса охотничий нож Милены, перескакивая через поваленные зимними ветрами стволы деревьев, погнался за вепрем.
И… вдруг увидел бегущих впереди кабана людей. Видно, они затаились в засаде, а кабан понесся прямо на них. Кажется, пятеро? Они бежали – значит, боялись сами… На плечах их он увидел луки, больше никакого оружия. Грязные, полуголые, они бежали изо всех сил, а за ними несся огромный клыкастый вепрь и следом – Рюрик, с ножом в руке, с длинными спутанными волосами, обросший густой бородой. Один беглец был особенно молод, изможден и все время спотыкался. И он сильно напомнил Рюрику… Нет, этого не могло быть!
Наконец вепрь поравнялся с бегущим и, сбив его с ног, помчался дальше. Упавший громко выдохнул: «Fukja Jor!» И Рюрик узнал голос.
– Olaf?!
– Rorik?! Konungr!
Вепрь исчез в чаще. Люди остановились. Олафу помогли подняться, и он, припадая на ногу, бросился навстречу Рюрику. Остальные, тяжело дыша, остановились поодаль и подняли луки. Это были трое молодых парней, и один – пожилой, широкогрудый, с длинными седыми усами на продубленном морщинистом, исчерченном шрамами лице. В шрамах был даже его совершенно голый череп. Он прищурил глаза, вгляделся в Рюрика и кивком приказал молодым опустить луки.
Рюрик обхватил легкое, неузнаваемо исхудавшее тело Олафа, от радости тряхнул так, что парень едва не вскрикнул от боли. Увидев, что опасаться нечего, приблизились и его спутники. Рюрик сразу узнал в пожилом одного из воевод, что сидел напротив него за столом Гостомысла. Запястья и щиколотки всех четверых были изранены – видно, их держали в цепях, на телах гноились ожоги от пыток огнем.
Все они были еще слабы, все тяжело дышали. Наконец пожилой сказал:
– Здравствуй, конунг варягов! Я – Мирослав… А это мои сыновья – Глеб, Ярополк, Всеволод. Наш новый сторож оказался верным Гостомыслу человеком. Другой твой родич… был уже мертв. Он еще там, в яме. – Помолчав и еще немного успокоив дыхание, добавил: – Это моему старшему, Ратмиру, Вадим отрубил тогда голову. Сколько останется жить, буду видеть это опять и опять. До сих пор не знаю, что сделали с его телом…
Лицо Рюрика потемнело при воспоминании о
– Благодарю за Олафа, – ответил он. – Я – твой должник, Мирослав. Навсегда должник.
– Теперь нас – шестеро. А у тебя, вижу, и добрый меч есть. Хорошее начало.
– Теперь нас – шестеро. И мы пойдем в Невгород, как только вы наберетесь сил.
Олаф тут же рассказал, что они бродили по лесу много дней, питаясь птицей, ягодами и грибами. Они надеялись набрести на тех, кто укрылся в лесах от казней Вадима, но никого не нашли. Мирослав был уверен, что люди прячутся на озерных островах – их было великое множество, но лодки у них не было.
На обратном пути к хижине Рюрик увидел мертвого Волка. Вся земля вокруг собаки была изрыта – пес долго мучился, прежде чем испустить дух. Рюрика кольнула жалость: он совершенно забыл о нем и не вернулся прикончить, чтобы прекратить мучения.
Рюрик присел у мертвого пса и погладил его большую шишковатую, еще теплую голову. Потом встал и повернулся к Мирославу:
– Милена спаслась
Тот бросил на него быстрый взгляд:
– Я поклялся Гостомыслу, что выручу его Милену, если с ним что-то случится. – Помолчал и посмотрел на викинга пристально: – Ты можешь не знать, но Милена – должна… По закону россов жена не может сходиться с другим, пока не предано огню тело ее мужа.
– То же – и у нас. Выходит, Мирослав, мы с ней преступили оба. Моя вина. Казни меня. Вот меч.
Мудрый Мирослав только глубоко вздохнул и покачал головой.
