Как-то раз вечером Мирослав с Рюриком тихо разговаривали у мачты.
И тут появилась Милена. Она пришла к ним из своего укрытия в крепости. Там испокон века невгородцы укрывали своих женщин, стариков и детей во время набегов викингов.
Ее лицо белело в темноте. Он спустился к ней:
– Почему ты здесь?
– Мне нужно говорить с тобой! Невгород был для тебя первой остановкой на пути в город Константина. Ты пришлый, ты здесь – случайно. У тебя есть твой драккар и гребцы. Ты и Олаф могли бы отплыть сейчас в Бирку. И остаться в живых.
Он посмотрел на нее изумленно.
– Но ты же сам сказал, что силы неравны, что у Рагнара большой флот, а у нас из воевод – один Мирослав с сыновьями, а горожане и беженцы – слабые воины.
Все так и было.
Он задумался.
Она замерла.
Он взял ее исхудавшее лицо в свои огромные ладони. И вспомнил ночь полной луны в начала лета. Томительно-сладкая память разлилась по телу.
Она закрыла глаза.
Он поцеловал ее веки.
Но она смотрела на него, ждала ответа.
Он прижал ее голову к груди, забыв на минуту, что на нем – кольчуга. Он гладил ее густые непокорные волосы и понимал, что не просто желает эту непредсказуемую женщину – ему очень трудно было бы без нее жить. Она привязала его не только к себе – привязала ко всему, что было с ней связано. И – к своему льющемуся, как вода, языку. И – к этой реке, этому городу, к этой странной, как она сама, земле.
Именно это со всей ясностью осознал он совсем недавно, когда его драккар вновь взрезал первую соленую воду, за которой – уже рукой подать! – лежал берег Рустрингена.
Милена не почувствовала тепла его тела, только железный холод кольчуги.
– Говоришь, лучше мне пересидеть всё в Бирке? И вправду. Выспался бы!.. А теперь – возвращайся в крепость. Всё будет хорошо.
– Рюрик, сегодня над святилищем кричал ворон, – глухо, не поднимая головы с его груди, сказала она, и ее голос поразил Рюрика безысходностью.
– Когда беженцы рассказали о во́роне на парусах, я сразу понял, кто явится к нам в гости. Эта птица – знак клана Рагнара, его бесчисленные дочки ткут паруса с вороном для всех его кораблей. А ворон над святилищем… Так, может быть, он как раз предвещает гибель своего родича.
– Ты говорил мне, что сюда идет твой кровный враг. Что он убил твоих родителей, сжег твой дом. Ты здесь – только из-за того, что желаешь его убить?
Он не мог сказать ей, что того дома он никогда не видел сам, только Харальд. Но Рагнар – был его кровным врагом, и изменить этого было нельзя. Вот только опять – ненавидеть его он не мог. А Невгород он будет оборонять еще и по другой причине. Но Милене он этого почему-то не сказал, а ответил просто:
– Только бы мне это удалось!
– А потом, если останешься жив, – в Рустринген?
Он промолчал.
– Если я останусь жива, – вдруг сказала она, – весной у нас будет ребенок. И своей волей я никогда не пойду за тобой в этот твой Рустринген. Это все, что я хотела тебе сказать и почему пришла сейчас.
Она повернулась и быстро, не оглядываясь, пошла по дощатой пристани прочь, в темноту.
Задремавший на палубе Мирослав никак не мог понять, почему это Рюрик, разбудив его, начал возбужденно расспрашивать, как по обычаям россов берут жен. Ничего не понимая, Мирослав смотрел на него заспанными глазами и думал, что конунг свихнулся от бессонных ночей и усердной подготовки к обороне. И только потом все понял.
