1 августа 1829 года пришла великая новость: фельдъегерь привез повеление снять с заключенных кандалы. Мы так привыкли к звуку цепей, что я даже с некоторым удовольствием прислушивалась к нему: он меня уведомлял о приближении Сергея при наших встречах.
Первое время нашего изгнания я думала, что оно, наверное, кончится через 5 лет, затем я себе говорила, что будет через 10, потом через 15 лет, но после 25 лет я перестала ждать. Я просила у бога только одного: чтобы он вывез из Сибири моих детей.
В Чите я получила известие о смерти моего бедного Николая, моего первенца, оставленного мною в Петербурге. Пушкин прислал мне эпитафию на него:
В сияньи, в радостном покое,
У трона Вечного Отца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное, Благословляет мать и молит за отца...
Через год я узнала о смерти моего отца. Я так мало этого ожидала, потрясение было до того сильно, что мне показалось, что небо на меня обрушилось; я заболела, комендант разрешил Вольфу, доктору и. товарищу моего мужа, навещать меня под конвоем солдат и офицеров...
Князь Одоевский занимался поэзией; он писал прелестные стихи и, между прочим, написал и следующие в воспоминание того, как мы приходили к ограде, принося заключенным письма и известия:
Был край, слезам и скорби
посвященный,— Восточный край, где розовых зарей Луч радостный, на небе том
рожденный,
Не услаждал страдальческих очей;
Где душен был и воздух, вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный, Мучительно на волю вызывал.
* * *
Вдруг ангелы с лазури низлетели С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели В прозрачные земные пелены,
И вестники благие Провиденья,
Явилися, как дочери земли,
И узникам с улыбкой утешенья Любовь и мир душевный принесли.
И каждый день садились у ограды,
И сквозь нее небесные уста По капле им точили мед отрады...
С тех пор лились в темнице дни, лета; В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного,
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
Не сбросили б покрова своего.
КНЯГИНЯ ТРУБЕЦКАЯ
Поэма в двух частях.
(1826 год)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Покоен, прочен и легок На диво слаженный возок;
Сам граф-отец не раз, не два Его попробовал сперва.
Шесть лошадей в него впрягли, Фонарь внутри его зажгли.
Сам граф подушки поправлял, Медвежью полость в ноги стлал,
Творя молитву, образок Повесил в правый уголок
И — зарыдал... Княгиня-дочь... Куда-то едет в эту ночь...
I
«Да, рвем мы сердце пополам Друг другу, но, родной,
Скажи, что ж больше делать нам? Поможешь ли тоской!
Один, кто мог бы нам помочь Теперь... Прости, прости!
Благослови родную дочь И с миром отпусти!
II
Бог весть, увидимся ли вновь, Увы! надежды нет.
Прости и знай: твою любовь, Последний твой завет
Я буду помнить глубоко В далекой стороне...
Не плачу я, но нелегко
С тобой расстаться мне!
III
О, видит бог!.. Но долг другой,
И выше и трудней,
Меня зовет... Прости, родной! Напрасных слез не лей!
Далек мой путь, тяжел мой путь, Страшна судьба моя,
Но сталью я одела грудь...
Гордись — я дочь твоя!
IV
Прости и ты, мой край родной, Прости, несчастный край!
И ты... о город роковой,
Гнездо царей... прощай!
Кто видел Лондон и Париж, Венецию и Рим,
Того ты блеском не прельстишь, Но был ты мной любим —
V
Счастливо молодость моя
Прошла в стенах твоих,
Твои балы любила я,
Катанья с гор крутых, Любила плеск Невы твоей В вечерней тишине,
И эту площадь перед ней С героем на коне...
VI
Мне не забыть... Потом, потом Расскажут нашу быль...
А ты будь проклят, мрачный дом, Где первую кадриль Я танцевала... Та рука
Досель мне руку жжет... Ликуй . . .
. »
Покоен, прочен и легок Катится городом возок.
Вся в черном, мертвенно бледна, Княгиня едет в нем одна,
А секретарь отца (в крестах,
Чтоб наводить дорогой страх)
С прислугой скачет впереди... Свища бичом, крича: «Пади!»,
Ямщик столицу миновал...
Далек княгине путь лежал.
Была суровая зима...
На каждой станции сама
Выходит путница: «Скорей Перепрягайте лошадей!»
И сыплет щедрою рукой Червонцы челяди ямской.
Но труден путь! В двадцатый день Едва приехали в Тюмень;
Еще скакали десять дней, «Увидим скоро Енисей,—
Сказал княгине секретарь.— Не ездит так и государь!..»
Вперед! Душа полна тоски, Дорога все трудней,
Но грезы мирны и легки — Приснилась юность ей. Богатство, блеск! Высокий дом На берегу Невы,
Обита лестница ковром,
Перед подъездом львы, Изящно убран пышный зал, Огнями весь горит.
О радость! нынче детский бал, Чу! музыка гремит!
Ей ленты алые вплели В две русые косы,
Цветы, наряды принесли Невиданной красы.
Пришел папаша — сед, румян,— К гостям ее зовет.
«Ну, Катя! чудо сарафан!
Он всех с ума сведет!»
Ей любо, любо без границ.
Кружится перед ней Цветник из милых детских лиц, Головок и кудрей.
Нарядны дети, как цветы, Нарядней старики: Плюмажи, ленты и кресты,
Со звоном каблуки... Танцует, прыгает дитя,
Не мысля ни о чем,
И детство резвое шутя
Проносится... Потом Другое время, бал другой Ей снится: перед ней Стоит красавец молодой,
Он что-то шепчет ей... Потом опять балы, балы...
Она — хозяйка их,
У них сановники, послы,
Весь модный свет у них...
«О милый! что ты так угрюм?
